Т. Н. ДЖАКСОН. AUSTR í GÖRÐUM

Глава 5. Древнерусские города

В памятниках древнескандинавской письменности содержатся упоминания двенадцати городов, соотносимых как авторами этих сочинений, так и их последующими издателями и комментаторами с древнерусскими городами: это Hólmgarðr, Aldeigjuborg, Kænugarðr, Pallteskja, Smaleskia, Súrdalar, Móramar, Rostofa, Sýrnes, Gaðar, Álaborg, Danparstaðir. Первые восемь из них практически однозначно отождествляются исследователями с Новгородом, (Старой) Ладогой, Киевом, Полоцком, Смоленском, Суздалем, Муромом и Ростовом. Остальные четыре названия имеют не столь однозначные толкования (1).

Прежде всего, перечисленные выше города – это самые крупные древнерусские города и притом древнейшие: семь из них входят в число десяти городов, относимых русской летописью к IX веку. Более того, со всей очевидностью проступает их "'водноторговый' характер" (2), их связь с важнейшими торговыми путями рубежа первого и второго тысячелетий: так, Полоцк, Смоленск, Муром, Ростов и Суздаль принадлежат водной магистрали Западная Двина – Днепр – Ока – Волга; Ладога, Новгород, Смоленск, Киев – этапы пути "из варяг в греки" (Волхов – Ловать – Днепр). Скорее всего, именно этим обстоятельством объясняется знакомство скандинавов с названными городами и фиксация этих топонимов в древнескандинавской письменности.

Число древнерусских городов в этих источниках, естественно, выглядит весьма незначительным при сравнении с общим количеством собственно скандинавских городов, названных в тех же памятниках, или английских (3), равно как и с тем числом древнерусских городов IX-XIII вв., которое известно по русским летописям и археологическим исследованиям, а их – более 400 (271 городской пункт, по подсчетам М. Н. Тихомирова [Тихомиров 1956, 42] (4), плюс 143 города, попавшие на страницы летописи лишь во второй половине XIII-XV в., но "удревленные" стараниями археологов [Куза 1975б, 62-65; Куза 1983, 4-5]). Эти данные тем не менее не являются свидетельством слабого знакомства скандинавов с Русью – обнаруженные археологами следы пребывания скандинавов на нашей территории говорят об обратном [Кирпичников, Лебедев, Булкин, Дубов, Назаренко 1980; Stalsberg 1982]. В приведенных цифрах следует видеть отражение специфики скандинавских письменных памятников, не фиксирующих своего внимания на географии соседних земель и, может быть, приурочивающих место действия за пределами Скандинавии к ряду наиболее привычных, трафаретных областей или пунктов [Джаксон 1978, 142] (5), использующих для описания древнерусского города стереотипную формулу, общую для городов Скандинавии, Руси, Западной Европы. И все же эти данные являются несомненным свидетельством непосредственного и длительного знакомства норманнов с магистральными путями и расположенными на них центрами.

Сведения о городах в источниках – разнохарактерные и весьма специфические: от точечных упоминаний имен и самых общих, типизированных представлений до конкретных деталей, верифицируемых другими источниками, и порой просто уникальных.

Новгород

Наиболее известный (он встречается более ста раз во всех видах древнескандинавских источников, за исключением скальдических вис) – Hólmgarðr (Новгород). Прежде всего, он выступает в качестве столицы Гардарики (Руси), где находится и "главный стол конунга Гардов" (Í Hólmgarðaborg er mest atsetr Garðakonungs) [Fas., III, 362]. В целом же Новгород представлен в самом обобщенном виде: здесь находится двор конунга ("Сага об Олаве Трюггвасоне") и специально построенные палаты для княгини Ингигерд ("Гнилая кожа"), палаты для варягов, нанимающихся на службу к Ярославу ("Прядь об Эймунде"), церковь Св.Олава ("Сага об Олаве Святом"), торговая площадь ("Сага об Олаве Трюггвасоне"), – т. е. перед нами как бы некий традиционный набор характеристик столичного города. Почти все события, происходящие на Руси, связываются в сагах с Новгородом [Braun 1924, 170]: здесь сидят все русские князья (сочетание "конунг Хольмгарда" становится стереотипной формулой), сюда приходят скандинавы искать прибежища или наниматься на службу, отсюда отправляются к себе на родину или плывут в Иерусалим, сюда приезжают и скандинавские купцы (6).

Ладога

Информация о Ладоге (Aldeigja, Aldeigjuborg) весьма разнопланова. Ладога упоминается около сорока раз в скальдических стихах и сагах (ее, правда, не знают географические трактаты). По хронологии, восстанавливаемой для королевских саг, о Ладоге идет речь только при описании событий, относящихся к эпохе викингов (до середины XI в., до отъезда с Руси Харальда Сигурдарсона). Ладога предстает, в первую очередь, как промежуточный пункт на пути из Швеции в Новгород и обратно (7).

Киев

Небезынтересно, что о Киеве (Kænugarðr) (8) вообще нет конкретных сведений. Названный около десяти раз в поздних сагах и географических сочинениях, он всякий раз оказывается включенным в списки городов или (в форме множественного числа) в списки земель в Гардарики.

Kænugarðr встречается в несколько ином круге древнескандинавских источников, чем Hólmgarðr : это описание земли по рукописи AM 194, 8° последней четверти XII в.; географическое сочинение "Какие земли лежат в мире", сохранившееся в рукописи первой трети XIV в. Hauksbók (но, возможно, более раннее); "Деяния датчан" Саксона Грамматика (1208 г.) (в форме Cönogardia); записанный до 1220 г. (вероятно, в 1180-1200 гг.) фрагмент "Саги о Скьёльдунгах"; написанная около 1250 г. и восходящая к германскому героическому эпосу "Сага о Тидреке"; датируемая второй половиной XIII в. "Сага о крещении"; составленная в конце XIII в. и сохранившаяся в рукописи "Flateyjarbók" (1380-1394 гг.) "Прядь об Эймунде"; описание земли по рукописи AM 764, 4° второй половины XIV в.; целый ряд поздних (по сравнению с королевскими) саг о древних временах – "Сага об Одде-Стреле", "Сага о Хрольве Пешеходе", "Сага о конунге Гаутреке" и др.

Итак, Киева нет в рунических надписях X-XI вв., нет его в скальдических стихах IX-XII вв., нет и в королевских сагах (за исключением "Пряди об Эймунде"). И все же сам же факт принадлежности названия Kænugarðr к топонимическому ряду на -gardr, в котором Hólmgarðr зафиксирован уже в рунической надписи первой половины XI в., a Miklagarðr – в висе скальда Бёльверка Арнорссона, датируемой второй третью XI в. [Skj., B, I, 385], равно как и проме­жуточное положение Киева между Новгородом и Константинополем на пути "из варяг в греки", освоенном скандинавами уже в IX в., указывает на его появление почти в то же самое время, что и топонима Hólmgarðr. Однако отмеченная нами выше временнáя (связанная с пространственной) последовательность возникновения древнескандинавской топонимии Древней Руси сказалась в том, что топоним Kænugarðr не вошел в традицию королевских саг, где столицей Руси и центром всех происходящих на Руси событий стал несколько опередивший Киев в контактах с варягами Hólmgarðr (9).

Полагая, что древнескандинавская форма Kænugarðr вторична по отношению к латиноязычной Chun(i)gard, а также следуя в толковании латиноязычной формы за схолиастом Адама Бременского [Adam, lib. IV, schol. 120] и за Хельмольдом [Гельмольд, 33], ряд исследователей XIX в. связывал начальную часть топонима Kænugarðr с гуннами [Шафарик 1848, 152; Munch 1874, 266; Куник, Розен 1878, 81-82; Брун 1880 294, и др.], сведения о которых якобы дошли до Скандинавии через немцев и англосаксов [Куник, Розен 1878, 81-82]. Противник "гуннской теории" С. Рожнецкий совершенно справедливо отметил воз­никающие при таком толковании "лингвистические затруднения", а также невероятность того, "чтобы скандинавы, сами имевшие непосредственные сношения с Русью, получили свои известия о ней окольной дорогой" [Рожнецкий 1911, 28].

На древнерусский прототип топонима Kænugarðr – Киян(ов) город, – пережиточно сохранившийся в былинах, первым указал И. Миккола [Mikkola 1907, 279-280], мнение которого поддержали затем многие исследователи [Рожнецкий 1911, 28-63; Thomsen 1919, 314; Hesselman 1925, 105-111; Брим 1931, 236; Metzenthin 1941, 61-62; Stender-Petersen 1946, 132-133; de Vries 1961, 77-87; Schramm 1984, 77-78; Трубачев 1988, 222]. Общепринятым можно теперь считать мнение, что прототипом для Kænugarðr послужил *Кыян(ов)ъ-городъ – былинный вариант топонима Кыевъ, восходящий к древнему наименованию Киева, бытовавшему в устной речи. Его первый компонент, вероятнее всего, образован от этникона Кыяне "жители Киева", неоднократно засвидетельствованного в летописях.

Древнескандинавские источники фиксируют три огласовки первого корня композита, выступающего обозначением Киева: Kęnu/Kænu-, Kiænu-, Kœnu-. В литературе высказывались различные мнения об их соотношении. И. Миккола и вслед за ним В.А. Брим считали наиболее отвечающей русскому исходному *Кыянъ-городъ форму Kiænugarðar. Б. Хессельман рассматривал написание через æ как дело рук исландских писцов, а через œ – норвежских. Недостатком этих толкований является то, что всякий раз какая-то одна из трех существующих форм топонима не может быть объяснена достаточно убедительно. Только если принять за исходную форму Kænugarðr, можно, с учетом развития скандинавской системы гласных, объяснить появление и двух других форм. Kœnugarðr оказывается в таком случае результатом лабиальной перегласовки, происходившей на рубеже IX-X вв. перед сохраняющимся u преимущественно в западноскандинавских диалектах [Смирницкий 1961, 60-61]. Напротив, Kiænugarðr выступает тогда как результат преломления на u, представленного, в противоположность перегласовкам, на востоке Скандинавии обильнее, чем на западе [Стеблин-Каменский 1953, 117-119]. В пользу высказанного предположения говорит, с одной стороны, наличие обозначения жителей Киева только в форме Kænir ("Сага о конунге Гаутреке"), сохраняющей не подвергшийся ни преломлению, ни перегласовке гласный æ, с другой стороны, то обстоятельство, что самая ранняя фиксация топонима представляет собой вариант с открытым e (ę и æ являются графическим отражением одного и того же звука – открытого e) [Смирницкий 1961, 20].

Оговорюсь все же, что нельзя быть абсолютно уверенным в строгой последовательности развития того или иного топонима. Не исключена возможность, что в нашем случае все три варианта являются попыткой передачи местного звучания средствами древнескандинавского языка (10). Так, С. Рожнецкий полагал, что "Kænugarðr и Kœnugarðr равносильны и возникли независимо один от другого" [Рожнецкий 1911, 50].

В. Томсен, Б. Хессельман и Я. де Фрис подчеркнули, что превращение первой части исходного топонимического композита в Kœnu- явилось следствием народно-этимологического преобразования, ориентирующегося на древнескандинавское kœna, "лодка особого вида". Возможно, скандинавская народная этимология данного топонима имела в виду известную роль Киева как места сбора построенных в различных пунктах Днепровского бассейна лодок-однодеревок (Const. Porphyr., De adm. imp., 9).

Полоцк

Сведения географических сочинений и поздних саг о Полоцке (Pallteskja) весьма разнообразны: источники содержат данные о Полоцке и Полоцкой земле как составной части Древнерусского государства, рассказывают об укрепленности города Полоцка, а также включают некоторые конкретные известия о Полоцке, относящиеся к XI в. (11).

Города Волго-Окского междуречья

Немногочисленные известия скандинавских источников о Суздале (Súrsdalr) и Суздальской земле (Suðrdalaríki, Súrdalar, Syrgisdalar) – шесть упоминаний в поздних сагах и географических трактатах – вместе с тем весьма информативны и разноплановы (12). Следы непосредственного знакомства с Суздалем (и шире – с Волго-Окским междуречьем) сохранил географический трактат второй половины XIII – начала XIV в., где в списке русских городов упомянуты "старшие" города Ростово-Суздальской земли: Суздаль, Ростов (Rostofa) и Муром (Móramar). Об этом трактате речь пойдет в следующем разделе.

Список древнерусских городов в "Книге Хаука"

Самый полный в древнескандинавской письменности перечень древнерусских городов содержится в исландском географическом сочинении с условным названием "Какие земли лежат в мире", включенном исландцем Хауком Эрлендссоном в компиляцию древнеисландских произведений ("Книгу Хаука") (13):

I þui riki er þat, er Ruzcia heitir, þat kollum ver Garðariki. Þar ero þessir hofuð garðar: Moramar, Rostofa, Surdalar, Holmgarðr, Syrnes, Gaðar, Palteskia, Kœnugarðr [Hb., 155].

В том государстве есть [часть], которая называется Руссия, мы называем ее Гардарики. Там такие главные города: Морамар, Ростова, Сурдалар, Хольмгард, Сюрнес, Гадар, Палтескья, Кэнугард [Мельникова 1986, 65].

Отмечу попутно, что использованное в тексте сочетание höfuр garðar, переводимое как "главные города", может иметь это значение только в древнерусском контексте (14). Так, например, в шведских средневековых источниках термин huvud gård служит для обозначения "главного двора" и тождествен терминам curia и mansio шведских латинских документов [Сванидзе 1984, 75].

Весьма существенно, что в записанной между 1265 и 1275 гг. "Саге об Одде Стреле", автор которой был знаком с данным географическим сочинением или его источником [Джаксон 1985, 227], Sýrnes и Gaðar опущены в перечне владений конунгов в Гардарики, основанном на приведенном выше списке городов и следующем ему даже в порядке перечисления: Móramar, Ráðstofa, Súrsdalr, Hólmgarðr, Palteskjuborg, Kœnugarðar [Örvar-Odds s., 187] (14). Вероятно, для автора последней трети XIII в. Sýrnes и Gaðar оказались не меньшей загадкой, чем для историков последнего столетия.

Имеющиеся в литературе отождествления топонима Sýrnes (с известными оговорками) с Черниговом [Брун 1880, 294; Погодин 1914, 28; Рожнецкий 1911, 30, 51; Свердлов 1973, 51; Мельникова 1976, 148], а Gaðar с "Городцом, в Минск. губ." [Брун 1880, 294] не представляются убедительными по той причине, что они находятся в противоречии с внутренней логикой данного географического трактата. Автор его всякий раз начинает с восточной части описываемого им региона, затем переходит к северу западной части и, наконец, – к югу западной части. В таком порядке дается описание стран в "третях земли", да и сами эти "трети" (как на картах типа Т-О) являют собой восточную половину "круга земного" и две части западной половины – северную и южную. То же мы наблюдаем и при перечислении городов в Гардарики (на Руси): "восточную" группу составляют Муром, Ростов, Суздаль, "северо-западную" – Новгород, Sýrnes, Gaðar, Полоцк, "юго-западную" – Киев. Тот факт, что Sýrnes и Gaðar помещены автором трактата между Новгородом и Полоцком, говорит о существовании между ними территориальной связи. Это указание не следует понимать буквально и искать Sýrnes и Gaðar непосредственно между названными городами, однако наличие путей сообщения между ними следует учитывать.

В таком случае наиболее логичным районом "поисков" оказывается Днепро-Двинское междуречье, поскольку именно здесь находился перекресток торговых и военно-политических магистралей, проходивших и через Новгород, и через Полоцк. Добавлю к этому, что Днепро-Двинское междуречье представляло собой узел торговых путей, связывавших страны Восточной, Северной и Западной Европы с Византией и Востоком [Седов 1982, 251], и соответственно, этот район был хорошо известен скандинавам. Действительно, уже к IX веку восходят здесь как отдельные находки скандинавского происхождения, так и целые комплексы [Булкин 1977, 101-104]. Наиболее вероятным путем продвижения норманнов, отмеченным целым рядом находок, была Западная Двина, с выходящей к Днепру Касплей [Барсов 1865, 219; Загоскин 1910, 47-48; Любомиров 1923, 22-23; Брим 1931, 213-218, 230-233; Даркевич 1976, 159; Булкин 1977, 102; Кирпичников, Лебедев, Булкин, Дубов, Назаренко 1980, 30].

Скандинавские источники, в свою очередь, из трех известных им путей на Русь (через Северную Двину, Финский залив и Западную Двину) подробно описывают именно Западнодвинско-Днепровский путь. Кроме того, что в ряде саг он фигурирует в качестве транс­портной магистрали (дорога по Западной Двине с Готланда в Византию – в "Саге о гутах"; из Константинополя через Киев и Полоцк в Данию – в "Саге о крещении"), путь этот с наибольшей полнотой представлен в древнескандинавской топо-, гидро- и этнонимии. В источниках названы: острова при входе в Рижский залив Хийумаа (Dagö – в "Саге о гутах") и Сааремаа (Sýsla, Eysýsla – в скальдических стихах, рунических надписях, разных видах саг); Виндава (совр. Вентспилс), или река Вента (Vindøy – в рунической надписи); мыс Колкасрагс на западе Рижского залива (Domesnes – в рунической надписи); остров Рухну в центре того же залива (Runö – в рунической надписи); несколько балтских народов на терри­тории Латвии (или названия их земель) – курши (Kúrir, Kúrland – в сагах и географических сочинениях), земгалы (Sæmgallir – в нес­кольких рунических надписях), ливы (Lifland – в рунических надписях, саге о древних временах и географических сочинениях); Западная Двина (Dýna, или с уточнением: Seimgoll Duna (16) – единственная река, зафиксированная в рунических надписях; кроме того – в сагах и географических сочинениях); Герсике (Gerseka-borg – в одном из списков "Саги о Тидреке"); Полоцк (Pallteskja – в поздней королевской саге, географических трактатах и сагах о древних временах); Dröfn – местность или река под Полоцком с монастырем и церковью Иоанна Крестителя (17) (в туле с перечислением рек, в "Пряди о Торвальде Путешественнике" и "Саге о крещении"); Днепр (Nepr – четыре раза в географических сочинениях и в сагах о древних временах); Смоленск (Smaleskia – в географическом сочинении и трижды в "Саге о Тидреке").

При подобном знакомстве скандинавских источников с Западнодвинско-Днепровским путем отсутствие в рассматриваемом нами списке древнерусских городов Смоленска, известного другим географическим сочинениям, становится еще более очевидным. И если в географическом трактате последней четверти XII в. "Описание Земли I" [Мельникова 1986, 76/78] Смоленск назван наряду с Новгородом, Полоцком и Киевом (города "восточной" группы не упомянуты), то в перечне "Книги Хаука" его место совершенно явно занимают Sýrnes и Gaðar.

Среди археологических памятников IX-XI вв. в области Днепро-Двинского междуречья лишь один по своим качественным характеристикам, географическому положению в узловой точке восточноевропейских речных путей и месту в системе раннегородских центров может представлять для нас реальный интерес, а именно: расположенный в верховьях Днепра (в 12-и км от Смоленска) Гнездовский археологический комплекс. Судя по существующей суммарной оценке Гнездова в литературе последних лет, памятник представляет собой совокупность укрепленных и открытых поселений (Центральное и Ольшанское), синхронных им курганных могильников (Центральный насчитывает около трех тысяч насы­пей) и кладов [Булкин, Дубов, Лебедев 1978, 25-56].

Исследователями Гнездово рассматривается как полиэтничное поселение, включавшее, наряду со славянским и балтским, скандинавский этнический компонент [Шмидт 1970, 108; см. также: Авдусин 1974, 74-86]. Знакомство скандинавов с Гнездовым ныне не вызывает сомнений, ибо документируется материалами могильника и поселения второй половины IX-X в.

Объем и состав памятника, наличие развитого ремесленного производства, обслуживавшего потребности округи и транзитной торговли, выразительные связи со странами Востока и Запада, наконец, его отчетливый дружинный облик – все это позволяет видеть в Гнездове раннегородской, или протогородской, кривичский центр, окончательно сложившийся и переживший свой расцвет в Х в. [Булкин 1973; Пушкина 1974; Седов 1982, 248-253].

В литературе неоднократно отмечалось, что летописи не знают Гнездова [Сизов 1902, 125], и объяснялось это как незнакомством летописца со Смоленской землей вплоть до 1015 г. [Авдусин 1972, 168], так и тем, что летописи именуют Гнездово Смоленском [Алексеев 1980, 144]. Тот факт, что Гнездово расположено вблизи Смоленска, на древней территории которого не обнаружено слоев ранее XI в. [Авдусин 1967, 71-72; Воронин, Раппопорт 1967, 287], породил острую дискуссию о первоначальном месте города. Анализ мнений склоняет к мысли о правоте тех исследователей, которые рассматривают Гнездово как хронологический и функциональный предшественник летописного Смоленска [Спицын 1905, 7-8; Ляпушкин 1971, 33-37; Булкин, Лебедев 1974, 14-15; Алексеев 1977, 84-91; Дубов 1985, 26-28], а сведения письменных источников о Смоленске IX-X вв. (18) считают относящимися "к поселению, находившемуся в районе Гнездова" [Воронин, Раппопорт 1979, 76].

Такое понимание соотношения Гнездова и Смоленска дает воз­можность заново поставить вопрос о древнем названии того по­селения, которое мы называем Гнездовым, но которое появляется в источниках лишь в середине XVII в. (19). Вероятно, до тех пор, пока не найдутся прямые подтверждения древности этого названия, любые попутные расшифровки или объяснения Гнездова (20) представляют собой чисто историографический интерес. Во всяком случае, они не препятствуют выдвижению других мнений, и в частности нижеследующего.

Давно замечено, что значительная часть древнерусских городов, расположенных вблизи устьев небольших рек, получила свое наз­вание по этим притокам (Ладога < р. Ладога, совр. Ладожка; Псков < р. Пскова; Витебск < р. Витьба; Полоцк < р. Полота и т. д.). По аналогии с этими городами можно с достаточной долей вероятности допустить, что Гнездовский комплекс носил имя, образованное от правого притока Днепра – небольшой речки Свинец [Маштаков 1913, 29], на мысу которой находилось Центральное гнездовское городище. Название реки удается проследить на начало XIX в. (21), однако исследова­телями древнейших периодов признается "наибольшая устойчивость" той "топонимии, которая представляет названия вод" [Топоров и Трубачев 1962, 3].

Имя "древнейшего Смоленска" могло быть образовано в таком случае при помощи весьма продуктивного форманта -ьskъ [Rospond 1969], наиболее характерного для Северной Руси [Роспонд 1972, 13], доминировавшего в названиях городов в самый древний период [Никонов 1965, 51-52], использовавшегося для образования вторичных топонимов (в частности от гидронимов: Бужьск < Буг; Пинск < Пина; Полоцк, Полотескъ < Полота; Случьскъ < Случь; Смоленск, Смольньскъ < Смольня (22)) [Роспонд 1972, 20-24], и иметь, соответственно, вид * Свинеческъ, *Свинечск.

Именно это название и могло самым естественным образом пе­рейти в древнескандинавское Sýrnes. Как показывает проведенный ранее анализ, все наименования древнерусских городов в скандинавских источниках представляют собой воспроизведение фонетического облика адекватных им иноязычных (т. е. местных) топонимов [Джаксон, Молчанов 1986]. Как правило, передача местного звучания сопровож­далась народно-этимологическим переосмыслением составляющих топоним корней: так, Hólmgarðr, образованный от формы *Хълмъ-городъ, "укрепленное поселение Холм", был воспринят как "островной город" (23); Kœnugarðr, возникший из *Кыяновъ-городъ, был поставлен в связь с древнес