Г. ДЖОНС. ВИКИНГИ. ПОТОМКИ ОДИНА И ТОРА

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. КОНЕЦ ЭПОХИ ВИКИНГОВ

Глава 3. Викингские королевства до гибели Харальда Сурового, 1066 г.

Эпоха викингов подходила к концу и завершилась в силу, казалось бы, случайного и рокового стечения обстоятельств в 1066-1070 гг. Многое изменилось к началу 1030-х гг., отмеченных двумя смертями: гибелью Олава сына Харальда, конунга и святого, perpetuus rex Norvegiae, павшего в битве при Стикластадире, и смертью Кнута Великого, или Могучего, или Старого, rex totius Angliae et Dennemarchiae et Norregiae et partis Suavorum, умершего в Англии от болезни. Происшедшие перемены затронули все стороны жизни, в первую очередь – религию и принципы верховной власти, но стали полностью очевидны лишь после трагической кульминации 1066 г. – гибели норвежского конунга Харальда Сурового у Стемфордского моста и нормандского завоевания Англии. В период 1030-1070 гг. границы викингского мира неуклонно сужались, его могущество таяло, внутренняя мощь иссякала, но все это можно увидеть, наверное, только задним числом. Интересам норвежцев в Ирландии был нанесен серьезный урон, когда в 1052 г. Диармайд Лейнстерский захватил дублинское королевство. Однако подобные неудачи случались и ранее, а потом все вставало на свои места. Со смертью Ярослава в 1054 г. Киевская Русь окончательно утратила связи с севером, но те, кто умел видеть, уже давно признавали это как свершившийся факт. Самый могущественный, мудрый и великодушный из ярлов Оркнейских островов – ярл Торфинн, серьезно расширивший свои владения, умер в 1065 г. к удовольствию шотландского короля Малькольма Канморе, что ж, Оркнейские, Шетландские острова и Мэн не раз переходили из рук в руки. Йомсборг-Волин был разрушен в начале 1040-х гг. – так его сжигали и прежде и почему бы ему вновь не восстать из пепла? Хедебю разграбили и сожгли в 1050 г., но вскоре к северу от фьорда Шлее вырос другой торговый центр. Города гибли или приходили в упадок, и всякий раз взамен них строились новые. По прошествии тридцати лет прекратились плавания в Виноградную страну, но с точки зрения торговли они мало что давали, а попытки заселить эту землю закончились ничем. Зато Гренландия и Исландия вполне процветали, хотя в Гренландии периодически возникали проблемы с водой, а в Исландии случались голодные годы; и разве плавание "просвещенного правителя Норвегии" Харальда Сурового в Ледовое море не доказало, что былой дух предприимчивости и авантюризма в норвежцах по-прежнему жив. Путешествие оказалось не слишком удачным. "Когда корабль пересек просторы Северного Океана, глазам людей предстали темные пределы у края мира, и, повернув назад, конунг едва избегнул зияющей бездны" (187). Тем не менее это деяние конунга не осталось незамеченным.

Для большинства скандинавов ни одно из этих событий не было доказательством того, что старые времена уходят и им на смену является нечто новое. Люди продолжали заниматься своими делами: ровно так, как они занимались этим и в легендарном VI в., и в сияющий полдень викингской эпохи. Земли обрабатывали с таким же старанием и любовью. На равнинах Дании, в норвежских высокогорных долинах и на расчищенных от леса полях в Швеции год от года наливались колосья и вырастала свежая густая трава. Повсюду – от Аландских островов до западной оконечности Гренландского архипелага, включая и Скандинавский полуостров, – люди выгоняли овец на горные пастбища – сетеры и хейди – и возвращались домой, когда начинались первые осенние заморозки. На севере норвежцы и шведы соперничали за пастбища с пестро одетыми номадами и их кочующими стадами; в Исландии бонды осваивали все большие территории, и зеленая трава покрывала прежние пустоши. Исландцам и гренландцам приходилось тщательно отбирать животных, которые могли пережить зиму, – остальную скотину резали в сентябре. Нам их домашний скот показался бы очень мелким: жилистые овцы, пятнистые неуклюжие коровы и быки. Они давали меньше молока и мяса, но зато хозяин без труда перевозил их с места на место, если отправлялся в долгое странствие или решал переселиться в новые земли. Коней, как правило, осенью не убивали: эти мудрые животные умели находить себе пищу и погибали лишь в самые суровые зимы (188). За два с половиной столетия, с 750 г. по 1100 г. в жизни тех, кто был связан с землей, мало что изменилось – бонды не признавали всяческих новшеств. Властители приходили и уходили: некоторые правили хорошо, другие – не очень; если требовалось, человек мог взять оружие и сражаться за них или против них – смотря по обстоятельствам. Норвежские бонды, изгнавшие, а потом убившие конунга Олава, с радостью признали его святым. Английские кэрлы, в том числе обитатели Данело, шли за королем Эдуардом, как прежде шли за Кнутом. Даны в Дании повиновались Хардакнуту, потом норвежскому Магнусу, потом Свейну Эстридсену или Харальду Суровому. Конечно, в жизнь вошла новая религия, а вскоре после того мудрые люди записали законы, несомненно очень важные, в особенности для конунгов, ярлов и епископов, но едва ли настолько принципиальные для скотовода, косившего свой луг где-нибудь в Гудбрансдале или Боргарфьорде, для рыбака, тащившего свои сети у Лофотенских островов или у берегов Ютландии, и охотника, замерзшими пальцами сжимавшего гарпун или расставлявшего силки в диких краях – будь то воды Ботнического залива или побережья моря Баффина. Торговцы по-прежнему везли товар морем через Балтику, Зунд и Каттегат и на ночь ложились в дрейф в шхерах западной Норвегии либо направляли свои груженые корабли на юг и юго-запад – к берегам Фризии, Франции или Британских островов. Перекупщики навьючивали доставленное добро на лошадей и отправлялись в долгий путь по фьордам и горным тропам. Ремесленники странствовали по городам, усадьбам, хуторам и деревням, продавая или обменивая свои изделия: котлы, светильники, фибулы предназначались для женщин; инструменты, оружие, кубки – для мужчин. Рынок сбыта постепенно расширялся,

В городах внешне тоже немногое изменилось. Бирка медленно умирала, Хедебю был разрушен, но если бы средневековый Рип ван Винкль, перенесшийся из IX в XI в., оказался на узких улицах Сигтуны, Нидароса или Шлезвига, среди лошадей и повозок, в толпе глазеющих по сторонам женщин и болтающих мужчин, вряд ли он чувствовал бы себя таким уж чужим. Нечто родное почудилось бы и в том, как на пристани переносят доставленный груз с корабля в повозку, и в том, как стучит молоток корабела. Конечно, мужчины, подражая жителям Сёркланда, стали носить длинные широкие штаны и многие женщины предпочитали льняные юбки привычным шерстяным, но дома и корабли строились как раньше; повозки, сани и животные, которых в них запрягали, внешне ничуть не изменились, и все той же формы седла надевали на все тех же по виду коней, и такими же были уздечки и шпоры. А если заглянуть в открытые двери дома, мы увидели бы там те же ткацкий станок и гончарный круг, вертелы и котлы, посуду и ложки, тех же сварливых женщин, спорящих со своими мужьями, тех же детей. Такие же собаки-дворняги крутились бы поблизости. Если бы наш пришелец из прошлого был религиозным человеком, он, наверное, заметил бы некоторые перемены – и опечалился. Будь он шведом, он, очевидно, подивился бы тому, что норвежцы теперь правят данами. А будь он мудрым шведом, он подумал бы, что это ненадолго.

Так оно и случилось. Норвежско-датское соглашение 1064 г., согласно которому обе страны признали независимость друг друга, было не последним по важности предвестьем конца эпохи. С самого своего возникновения и до 1035 г., до начала правления Магнуса сына Олава Норвегия оставалась под датским влиянием, события, приведшие Магнуса в 1042 г., после смерти Хардакнута, на датский трон, не знали аналогов в скандинавской истории. Но подобное положение также порождало дисбаланс, и только после того как в 1047 г. в Дании вернулась к власти датская династия, а в 1064 г. Норвегия признала этот факт, в отношениях между двумя соседними странами установилось некое устойчивое равновесие. Неудача Харальда Сурового, попытавшегося претендовать на английскую корону в 1066 г., и отказ Свейна от подобных притязаний в 1070 г. в равной мере имели определяющее значение.

Социальное устройство скандинавских стран также постепенно менялось. Эти перемены яснее всего прослеживаются в Норвегии, где они затронули и конунга, и аристократию, и основную массу населения – "всех владельцев хуторов; всех, кто трудится в лесах, солеваров и всех, кто охотится на суше или в море" и рабов. После Харальда Прекрасноволосого в течение века ни один норвежский конунг не умер своей смертью и ни один из конунгских сыновей не получил власть из рук своего отца. Эйрик Кровавая Секира отправился в изгнание и погиб в Англии, Хакон Добрый пал в Фитьяре в битве с сыновьями Эйрика, Харальда Серая Шкура с помощью норвежцев заманили в Данию и убили в Лимафьорде, ярл Хакон, оставленный всеми своими подданными, принял смерть в Трёндалёге, Олав сын Трюггви расстался с жизнью в битве при Свольде, и в рядах его противников сражался Эйрик сын Хакона, ярл Свейн бежал и умер в Швеции, Олав сын Харальда был низложен и погиб у Стикластадира, пытаясь вернуть себе корону. Все эти люди, за редким исключением, захватывали власть силой, и основой этой силы служил флот. Будущие правители Норвегии обычно приходили с моря. Но Магнус в 1035 г. приехал в Норвегию по приглашению подданных, и позднее, когда его дядя Харальд Суровый заявил свои притязания на норвежский трон, сумел договориться с ним миром. Гибель Харальда в Англии мало что изменила для норвежцев, и сыновья, внук и правнуки конунга наследовали ему своим чередом. Не менее показательно, что прямым потомкам Харальда удавалось делить королевство, не ввергая страну в междоусобицы.

Верховная власть в Норвегии, очевидно, обрела некую новую, более прочную основу. Конунгам удалось сокрушить или подчинить себе воинственных херсиров, и на смену прежней знати пришла новая. Викингские предводители с войском и кораблями, в свободное от набегов время охотно включавшиеся в любые усобицы дома, ныне сошли со сцены. Теперь на местах задавали тон люди с землей, и им хотелось стабильности и мира. Влиятельные богатые бонды куда охотней сотрудничали с конунгом и больше заботились о процветании страны, нежели прежняя викингская аристократия, жаждавшая сокровищ, славы и военных подвигов. Харальд Суровый правил твердой рукой, и это пошло на благо Норвегии; бесконечные войны с Данией были неприятным, но естественным следствием его стремления навести порядок в собственном доме. Как только представилась возможность, Харальд без колебаний расправился с Эйнаром Брюхотрясом, сыновьями Арни и прочими мастерами "государственных переворотов", какие еще оставались в его владениях. Отныне только один человек мог собирать дружину – конунг. С этим согласились все. Могучие бонды сидели на своей земле и распоряжались в фюльках в промежутках между королевскими посещениями. Епископы, благополучие которых было напрямую связано с благополучием верховной власти, использовали в интересах конунга не только свой личный авторитет внутри страны, но и принадлежность к институту, рассматривавшему весь христианский мир как свою епархию, а кроме того, организационный и административный опыт, накопленный церковью и столь необходимый при строительстве королевства. Свободные люди видели в конунге защитника закона и справедливости, и бонды отныне могли не бояться, что чья-нибудь бравая дружина сожжет их дом и разорит земли, если, конечно, не ссорились с конунгом. Против непокорных Харальд высылал своих воинов; чаще всего такая участь постигала Упплёнд, ибо конунг всеми силами старался привести его в повиновение. Новые отношения, сложившиеся между конунгом и бондами, способствовали объединению норвежского королевства и косвенным образом привели к тому, что даны, жившие на южном побережье Скагеррака, приняли власть Свейна и их земли вошли в состав Дании.

Сдвиги в социальной жизни вызывались и еще одним обстоятельством. Почетное ремесло викингов переживало упадок. Добывать рабов делалось все труднее, и торговать ими становилось невыгодно. За морями не осталось больше ни новых земель, где можно поселиться, ни известных – откуда можно прогнать англосаксов, франков или ирландцев. Младшим сыновьям теперь приходилось устраивать свою жизнь дома: расчищать и распахивать поля, искать пастбища на севере или выше в горах, а как правило – довольствоваться небольшим хутором, взятой внаем землей либо (и со временем такое случалось все чаще) наниматься в работники. Эти перемены имели важные последствия в самой Скандинавии, и еще более очевидные – для стран, на протяжении почти двух веков служивших объектом викингской экспансии. Викингские походы, оказавшиеся, если судить по чужеземным источникам, самым поразительным проявлением скандинавской цивилизации, прекратились. Набеги на франкское королевство (но не на германскую империю) закончились с возникновением нормандского герцогства, а в Англии после смерти Кнута вернулась к власти древняя королевская династия. Еще раньше, когда Кнут, видимо исходя из принципа, что хозяин хутора и усадьбы должен жить в усадьбе, поселился в Англии, он отослал своих викингов домой.

Могущество викингских предводителей было подорвано; к тому же (за одним важным исключением, которое представляли собой военные экспедиции Харальда Сурового в Византии и на севере) для занятий викингским ремеслом почти не осталось возможностей. А вдобавок – больше не было викингов. Вместо них появились даны, норвежцы, шведы, хотя, в какой мере они сознавали это разделение, сказать трудно. А за морем жили дублинцы, люди с Оркнейского архипелага и острова Мэн, исландцы, теперь считавшие себя особым народом, и гренландцы, обитавшие на самом краю земли. Но даже если викинги где-то еще и оставались, как могли они реализовать свои таланты и желания? Увы! Война теперь стала делом конунгов. Поход Харальда Сурового в Англию, неясные маневры Свейна Эстридсена там же в 1069-1070 гг., несостоявшаяся экспедиция Кнута II (Святого) и три вылазки Магнуса Голоногого – эти военные кампании, затевавшиеся по инициативе конунгов, в каком-то смысле были "государственными мероприятиями". Еще разыгрывались кровопролитные сражения у Клонтарфа (1014 г.), на Люрсков Хеде (1043 г.; впрочем, там лилась в основном кровь вендов), у Гейт Фулфорд и Стемфордского моста (1066 г.); и отважные воины, мечтавшие о богатстве и славе, стремились занять место в дружине конунга, но почетное ремесло пирата теперь не находило применения. В самой Скандинавии практиковать stranhögg, nesnám и herfang, другими словами, грабить прибрежных жителей, отбирая у них скот, еду и добро, было запрещено. И дома, и в чужих странах викинги стали вчерашним днем.

Поистине, странно видеть, как в 1066-1070 гг., после двух с половиной веков жесточайшей экспансии, скандинавские народы территориально практически вернулись к тому, с чего начинали (дальние атлантические колонии составляли существенное исключение). На то были свои причины, из которых мы назовем четыре главных. Во-первых, постоянная борьба за территории и господство между самими скандинавскими странами; кроме того, полная невозможность для скандинавов перенести на чужую почву свои политические и социальные институты и религиозные практики; немаловажную роль играл и тот факт, что народы, с которыми приходилось иметь дело норманнам – франки и англосаксы, население Византии и Халифата, а в далекой перспективе и славяне, – были богаче и сильнее их, и одновременно более восприимчивы и не столь консервативны; наконец, важнейшим препятствием стала нехватка людских ресурсов. Перечисленные здесь факторы нередко оказывались взаимосвязаны, и каждый из четырех пунктов можно еще развернуть. Очевидно, войны в самих скандинавских странах, имевшие своей целью создание некоего подобия империи, или объединение королевства, или расширение собственных владений, служили вечным препятствием для норманнских амбиций в чужих землях. Олав сын Трюггви и Олав сын Харальда, Свейн Вилобородый, Магнус сын Олава и Харальд Суровый (о Свейне Эстридсене говорить не станем) пытались воплотить свои замыслы в Скандинавии и в угоду этому жертвовали собственными честолюбивыми планами на западе или, по крайней мере, откладывали их исполнение на неопределенный срок (189). Наш перечень можно продолжить именами таких прославленных викингских предводителей, как Годфред, Хорик, Олав-Анлав и Торкель Длинный. Скандинавские народы даже при Кнуте (который, надо напомнить, со временем все больше стал отождествлять себя с ролью английского властителя) никогда не действовали совместно ради общей цели и едва ли вообще были на это способны.

По поводу второй названной нами причины можно возразить, что Исландия и Данело являют собой примеры вполне успешного укоренения викингских обычаев и политических установок в иных землях. Надо заметить, однако, что в Исландии никто не жил, кроме нескольких papar, поэтому ее случай особый, если не уникальный. С другой стороны, притом что обитатели Данело сохраняли "скандинавские устои" и поддерживали связи с родиной, они, несомненно, еще до битвы при Брунанбурге ориентировались больше на Англию, чем на Норвегию или Данию. Поселившись в Данело и получив желанные земли, норманны, которые хотели отныне сеять хлеб, а не сражаться, вскоре обнаружили, что им проще находить общий язык с дальними родичами, христианами-англосаксами, чем с северными собратьями-язычниками. Религия во всем этом играла важную роль. В Англии, Нормандии и Киеве отказ от старых богов – асов и ванов – и признание единственным и всемогущим Богом Христа разрушал ощущение норманнской обособленности, в то время как в самой Скандинавии языческие верования питали подобное чувство. И практически везде норманнов оказывалось слишком мало, чтобы они могли удерживать занятые позиции. На крайнем западе они не сумели обжить Виноградную страну и со временем потеряли Гренландию, доставшуюся эскимосам; на Руси пришельцы с севера полностью растворились среди местного населения. По мере того как в исконных скандинавских землях развивалась культура земледелия, распахивалась и засевалась целина, все меньше скандинавов отправлялись в чужие края. Во всех странах от Ирландии до Византии христианские хронисты исчисляют викингские корабли сотнями, если не тысячами, и повествуют о десятках тысяч воинов, наделенных сверхчеловеческой силой и нечеловеческой жаждой разрушения, но этим патетическим описаниям верить не стоит. Если оценивать трезво реальные людские и материальные ресурсы, имевшиеся в распоряжении викингов, неизбежно оказывается, что ресурсов было явно недостаточно для развернутой экспансии по всем возможным направлениям. И когда главные козыри викингов – быстрота и внезапность перестали обеспечивать им необходимую фору, названное обстоятельство все чаще стало оборачиваться против них.

Некий парадокс заключается в том, что и в двух заморских колониях, где викинги действительно преуспели, достижения не пошли им во благо – основанные колонии отделились от метрополии, зажили на свой манер и не принимали новых переселенцев. В Исландии ностальгическая связь с юго-западными норвежскими фюльками декларировалась всеми доступными способами, но на деле это была уловка – из разряда тех, что не раз помогали исландцам в их отношениях с норвежскими конунгами, мечтавшими прибрать остров к рукам. С того момента, как колонисты заселили все пригодные для жизни земли, далекая, не склонная ко всякого рода переменам Исландия превратилась в самостоятельную страну, а законы 930 г. и 965 г. послужили основой "исландского народовластия".

Другая викингская колония – герцогство Нормандия – полностью отреклась от своих датско-норвежских корней и задолго до конца эпохи викингов усвоила французскую речь и культуру, переняла французские политические учреждения и христианскую веру на французский манер. Нормандцы связывали свое будущее с Западной Европой, а не с севером, покинутым и забытым. Впрочем, следует помнить, что исландцы и нормандцы изначально принадлежали к одному народу: те же особенности национального характера, которые побуждали исландцев обживать с таким старанием и любовью свой каменистый остров, складывать песни и саги, утверждать законы и совершать далекие путешествия в Гренландию и Америку, у нормандцев проявились как способность к организации и государственному строительству, дополнявшаяся неудержимой воинственностью. В результате Нормандия вошла в сообщество европейских стран как новая грозная сила и нормандское завоевание Англии, равно как и завоевание Сицилии, с этой точки зрения вполне закономерно. Разница между судьбами Исландии и Нормандии в последовавшие за эпохой викингов столетия – наглядное свидетельство определяющий роли геополитических факторов в истории нашего континента.

В предыдущих главах мы уже рассказали о том, чем завершилась викингская экспансия на восток – в русские земли, на юг – в Византию и на запад – в Исландию, Гренландию и Америку. История герцогства Нормандия, основанного Хрольвом и его данами, также в общих чертах обсуждалась. Прежде чем обратиться к дальнейшей истории Норвегии и Дании и непосредственно связанным с нею событиям в Англии, следует рассмотреть кратко весьма сложную и запутанную ситуацию в Ирландии. Там, и в еще большей степени в викингских колониях и поселениях в Шотландии и на островах, практика викингских походов отходила в прошлое с болью и кровью. Но события, происходившие там, за исключением ирландских, при всей занимательности и богатстве материала (часто творчески обработанного), который дают нам северные саги, лежат на периферии викингской истории. Ирландия – другое дело. Норманны (даны и норвежцы) построили несколько крупных торговых городов в южной части острова – Дублин, Уэксфорд, Уотерфорд, Корк, Лимерик, ставших центрами небольших королевств. Местные правители хранили верность традициям старой вики