Х.ЛОВМЯНЬСКИЙ. РУСЬ И НОРМАННЫ

Глава V. Происхождение и значение названия "Русь"

Сформулированная в названии этой главы проблема ставит два вопроса: один касается происхождения названия Русь, т. е. его скандинавской, славянской, или иной этимологии (1), другой – значения термина Русь, русин в период формирования Древнерусского государства, поскольку не вызывает сомнений, что этот термин был многозначным и имел широкое, в том числе и территориальное, значение.

а) Происхождение названия Русь

Сразу следует оговорить, что если рассматривать происхождение Русского государства как результат завоевания, то и в этом случае возможность его иноземного названия нельзя преувеличивать (2). Происхождение [163] названий – явление сложное; из-за влияния случайных факторов в истории неоднократно случалось, что завоеватели навязывали свое название покоренной стране, но часто встречаются и противоположные случаи: название завоеванной страны принималось завоевателями (3). Более того, в истории названий бывали вещи совсем неожиданные; например, средневековые авторы называли Русь Грецией, очевидно из-за общей религии и сходных знаков алфавита (4).

С точки зрения норманнской теории нужно считаться с двумя возможностями: или название русь первоначально определяло норманнов, которые действовали в Восточной Европе, а затем было перенесено также и на славян в силу их политических связей с норманнами, или же оно было местного происхождения и в определенный момент стало обозначать и тех норманнов, которые вступили в союз со славянской русью. Вторая возможность полностью согласуется с теорией внутреннего генезиса Русского государства, первая – не свидетельствует как таковая о решающей роли норманнов в этом процессе*. Можно предположить, что местное государство стало называться Русью, например, от династии норманнского происхождения, призванной местными силами, выражающей их стремления и ими же контролируемой. Тем не менее скандинавское происхождение обсуждаемого названия подчеркивало бы пусть и второстепенную, но в этом случае очень важную роль норманнов в процессе создания восточнославянского государства, в то время как доказательство древнего и местного происхождения этого [164] названия и принятия его норманнами от славян, а не славянами от норманнов развеяло бы еще одну иллюзию норманистов о вкладе скандинавских пришельцев в историю строительства Русского государства. Поэтому представляется существенным – перед обсуждением роли скандинавов в составе господствующего класса славянского общества – заняться вопросом о происхождении названия русь.

Одним из главных оснований концепции о скандинавском происхождении названия русь является известная легенда "Повести временных лет" о призвании варягов во главе с братьями Рюриком, Синеусом и Трувором северными славянскими и финскими племенами*. Исследование этой легенды значительно продвинулось вперед, подтверждено ее литературное происхождение (5); тем не менее норманисты и сейчас охотно признают, что летопись облекла в литературную форму историческое предание о происхождении руси из Скандинавии (6)**. Тогда снова следует припомнить анализ этого источника, проведенный Шахматовым (позднее отвергнутый некоторыми учеными (7)) и доказавший, что упоминание о приглашении руси из-за моря в легенду включила "Повесть временных лет". Приведем тексты:

Прежде чем приступить к рассмотрению интересующего нас известия, уделим немного внимания самой легенде, тем более что нашей обязанностью является выяснить, какие вообще данные она содержит о норманнском происхождении Руси. Об истоках этой легенды высказаны два различных мнения. По А. А. Шахматову, она была создана в славянской среде и представляла синтез местных сведений: новгородских – о Рюрике, белозерских – о Синеусе, изборских – о Труворе, оформленных эпическим мотивом, который вывел на сцену трех братьев-князей (10). [166] А. Стендер-Петерсен полагал, что легенда возникла в варяжской среде (11), в иноземных правящих слоях, которые в XI в.* стремились обосновать свое право на власть на Руси, доказав, что она была не узурпирована, а основана на договоре с местным обществом (12). Легенда, по мнению этого автора, использовала два мотива: скандинавский, восходящий к готландской "Гута-саге"**, где рассказывается о выселении с острова трех братьев, и англосаксонский – о призвании иноземных правителей***. Соединение этих двух мотивов произошло в норманнской среде (13), в которой были созданы сходные легенды в южной Италии (XI в.) и Ирландии (XII в.).

Хотя исследование фольклорных и литературных "бродячих мотивов" достойно внимания историков культуры и литературы, однако литературные образы не должны заслонять историческую действительность. Более близким действительности представляется взгляд, что летописание восприняло легенду не от норманнов, путешествующих между Русью, Англии, Ирландией, Сицилией, наконец, Византией, а от новгородских информаторов Никона, которые могли использовать предания норманнов, часто посещавших Русь во времена Ярослава Мудрого. На определенном этапе обобщения местный материал иногда соответствовал исторической действительности, а иногда представлял вымыслы и легенды. Связь Рюрика с Новгородом представляется сомнительной (14), хотя поводов, чтобы отвергать историчность самого имени, как кажется, нет. Очевидно, предание (записанное лишь в 1118 г.), локализующее деятельность Рюрика в Ладоге, согласуется с действительностью; о его достоверности говорит также связь Олега с Ладогой, что дает основание предположить, что и Рюрик, и Олег принимали участие в русско-скандинавской торговле. Не исключено, что Синеус выполнял какие-то функции в Белоозере, а Трувор – в Изборске****; [167] не обязательно видеть в них купцов, они могли принадлежать к тем варягам, которым русские князья иногда давали города в кормление. Что касается упоминания в легенде о договоре между норманнами и местным обществом, то оно не было нужно господствующей династии* (как считает А. Стендер-Петерсен), поскольку ее законного права на власть на Руси в XI в. никто не отвергал и она никогда не выступала в роли завоевателей, как норманны в Италии или в Ирландии.

Перейдем теперь к известию о прибытии руси из-за моря. Исходя из сравнения текстов, мы считаем, вслед за Шахматовым, что известие о скандинавском племени русь ввела в текст только "Повесть временных лет"; его не было в предшествующих сводах (в так называемом древнейшем киевском своде Никона около 1072 г, и в начальном – 1093 г.). Отсюда вытекает, что слова новгородской летописи "прозвашася Русь, и от тех словет [так – OCR] Руская земля" являются позднейшей интерполяцией, внесенной в текст только новгородским летописцем, который использовал свод 1093 г., но, как доказал Шахматов, многие места "Повести временных лет" изменял по своду 1167 г. (15). Интерполяция цитированных выше слов подтверждается упоминанием летописи о том, что варяги приняли название русь только в Киеве (16),** которое содержалось уже в древнейшем киевском своде и перешло от Никона в свод 1093 г., а также в Новгородскую первую летопись.

Но существует и иное истолкование рассматриваемого текста. А. Стендер-Петерсен полагал, что первоначальный текст легенды (записанный Никоном около 1072 г.), содержал как известие о приглашении руси, так и следующее далее в "Повести временных лет" географическое пояснение ("яко се друзии зовутся Свие" и т. д.). Но позднейший новгородский летописец, переписывая легенду из начального свода 1093 г., отредактировал текст и, поскольку его поразило непонятное призвание руси из-за моря, исключил и его, и следующий далее список северных народов как излишний после этого сокращения. [168] Редакторский талант (Emendationstalent) подвел его только в одном месте, в том самом, которое мы признаем интерполяцией. Почему летописец не исключил и этих слов, Стендер-Петерсен не объяснил. Более того, он даже не отметил, что Шахматов считал эти слова интерполяцией, и не обратил внимания на противоречие между этими словами и последующим упоминанием о принятии варягами названия русь только в Киеве. Сравнивая концепцию Шахматова, полностью объясняющую текст, и Стендер-Петерсена, не раскрывающую причины незаконченности переработки текста и возникающих вследствие этого противоречий, надо признать, что первая из них более убедительна.

Правда, Стендер-Петерсен привел один аргумент против концепции Шахматова: неясность причин, заставивших летописца конца XI – начала XII в. приписать варягам название русь, которое в то время относилось исключительно к государству со столицей в Киеве. На этой загадочной для автора детали мы остановимся ниже.

Далее встает вопрос: какая из двух летописных редакций отвечает действительности, та ли, которая говорит о скандинавском происхождении названия русь, или та, которая признает это название киевским. Новгородская традиция, записанная Никоном, ничего не сообщала о скандинавском происхождении этого названия; по киевской же традиции, записанной при Ярославе Мудром, варяги войска Олега приняли это название только в Киеве. Откуда получил свои сведения Нестор? Ясно, что не из киевской среды, но также нет данных об использовании в этом своде и новгородской традиции. Поэтому следует признать киевские известия достоверными, а скандинавское происхождение названия русь – собственной концепцией автора "Повести временных лет", где она появилась впервые. Об этом говорит и еще одна деталь, которой не учел Стендер-Петерсен (17). Нестор, хорошо знакомый с этнической географией тогдашней Европы, особенно Восточной и Северной, в географическом вступлении к "Повести временных лет" совершил явную ошибку, помещая русь среди германских и романских (18)* народов. Очевидно, [169] он дополнил имеющийся географический материал в соответствии со своей концепцией. Поскольку ни в первом, ни во втором случае мы не знаем источника, которым бы он мог воспользоваться, то, видимо, вся она – его собственный вымысел.

Не думаю, что Нестор, говоря о скандинавском происхождении руси (19), руководствовался политическими целями*, хотя политическая тенденциозность не раз проявлялась в русском летописании. В особенности же маловероятным представляется стремление Нестора с помощью этой версии доказать скандинавское происхождение династии, поскольку оно и так было известно и предшествующие летописные своды указывали на приглашение Рюрика из-за моря. С точки зрения династических целей эта версия была излишней. Вряд ли также можно говорить о желании летописца противопоставить норманнскую теорию греческим претензиям на политическое господство на Руси, так как, насколько известно, эта теория не использовалась в борьбе с Византией. Думается, что нельзя любое соображение Нестора объяснять политической тенденциозностью; при анализе трудов каждого историографа, включая и средневекового хрониста, надо принимать во внимание и такое обстоятельство, как стремление осветить прошлое при помощи логической конструкции. Очень распространенным приемом средневековой историографии было объяснять происхождение отдельных народов их миграцией из чужих краев, часто путем искусственных построений, основанных на созвучиях этнонимов**. Сама идея миграции опиралась на исторический опыт и предания; сохранялись воспоминания об общем юго-западном направлении переселения народов в конце античности; как писал Аноним из Равенны, "западные народы" (gentes occidentales) вышли с древнего острова Скифия, называемого [170] Сканза (Скандинавия) (20). Происхождение народов из другой земли считалось правилом; и поиски предков данного народа, истоков его названия, основателей его городов и т. п. из-за примитивности методов иногда приводили к фантастическим результатам. Видукинд, современник создателей русского летописания, включил в свою хронику известие о происхождении саксов от остатков македонского войска, распавшегося после смерти Александра Великого (21); по Галлу, пруссы вышли из Саксонии (22); Юлию Цезарю и его сестре Юлии различные авторы (Титмар, Эббон, Кадлубек) приписывали основание нескольких городов в Средней Европе, в особенности [171] польских, таких, как Любиш, Волин, Люблин (23). Одна из характерных для схоластики этимологии встречается в труде Адама Бременского, где Русь названа (в скандинавской форме) Хунгардом, от наименования ее столицы Киева, с возведением этого названия к гуннам, которые якобы имели в Киеве свое местопребывание (24). Такие примеры можно увеличивать бесконечно. Подобный прием был использован и в русском летописании. Уже древнейший киевский свод приписал радимичам происхождение "от рода Ляховъ" (25). Нестор не только принял эту редакцию, но и расширил ее, приписав то же происхождение и вятичам (26). В "Повести временных лет" прежде всего находим обширные рассуждения, стереотипные для средневековой историографии, возводящие народы всего известного мира, согласно библейскому преданию, к потомкам Ноя; при этом русский летописец умело включил и славян в эту "генеалогию" народов, выделив им родину "по Дунаеви" (27); очевидно, он полагал, что они пришли из Азии не через Кавказ, а через Балканы, поскольку в то время на этом полуострове жила значительная часть славян. Л. Нидерле справедливо утверждал, что это было ученое построение (28), может быть заимствованное из западнославянского источника, что и доказывал Шахматов (29). Подобную же ученую основу, без сомнения, имеет и скандинавская концепция происхождения названия русь. Можно представить, как формировалась эта концепция. Собирая материалы для своего труда и, очевидно, имея доступ к княжескому архиву, Нестор обнаружил и пересказал один из важнейших источников – русско-византийские договоры 911, 944 и 971 гг. в древнерусском [172] переводе (30). Он не только включил полные тексты этих документов в "Повесть временных лет", но и использовал их для сопоставления с другими источниками, коль скоро с их помощью исправил титул воеводы, ошибочно данный Олегу в начальном своде 1093 г., на правильный – князь (31); более того, он попытался, как видно, реконструировать и текст договора 907 г. (32)* На основе тех же договоров, вероятно, он пришел к выводу о скандинавском происхождении руси. В интитуляции договоров 911 и 944 гг. Нестор прочел: "Мы от рода рускаго"... (33) – и далее список русских послов, имена которых по преимуществу скандинавские. Пояснить эти имена ему могли потомки тех варягов, которые еще во времена Ярослава Мудрого были приглашены на службу и иногда достигали высокого положения, как, например, потомки варяга Шимона, оставшиеся в близких отношениях с Печерским [173] монастырем (34). Выше мы уже говорили, что Нестор отнесся к договорам, хранящимся в княжеском архиве, с большим доверием и что на их основе исправлял другие источники; поэтому неудивительно, что и в этом случае он пошел по тому же пути и сделал вывод об идентичности варягов и руси, а также о прибытии руси со скандинавами и внес соответствующую поправку (или дополнение) в повесть о призвании князей вместе с дружиной из страны варягов, из-за моря.

В истории русской общественной мысли это был не единственный случай создания легенд об иноземных корнях господствующей династии. Значительно позже под влиянием не умозрительных рассуждений, как у Нестора, а политических потребностей времени появилась повесть, устанавливающая происхождение Рюрика от императора Августа. Ее целью было показать столь же блестящую генеалогию московской династии, как и Гедиминовичей, которые также якобы вели свой род из Рима (35).

Итак, отпадает единственный исторический довод, будто бы основанный на собственно русской традиции, о приходе руси из Скандинавии и усвоении славянами ее названия. Против северного, а в особенности шведского происхождения руси говорят и другие свидетельства источников. В письменных памятниках не только господствует глухое, но красноречивое молчание о существовании в Скандинавии племени с таким названием, но есть и прямое указание на то, что племя рос* следует искать вне Швеции. Древнейший источник, приводящий это имя в форме rhos, "Бертинские анналы"**, пользующийся полным доверием у исследователей, сообщает о неизвестных [174] людях (quosdam), прибывших вместе с греческим посольством в Ингельгейм (на Рейне) в 839 г., "которые утверждали, что они, то есть народ их, зовутся рос" ("qui se, id est gentem suam Rhos vocari dicebant"). Император, выяснив причины их прибытия, установил, что "они принадлежали к народу свеонов", т. е. шведов ("eos gentis esse Sueonum"), и высказал подозрение, не прибыли ли они скорее с разведывательными целями, чем для установления дружбы (36). Из этого известия вытекает, что шведы появились в Ингельгейме под необычным именем, неизвестным при императорском дворе, хотя здесь и имелась информация не только о датчанах, которые уже несколько десятилетий нападали на империю, но и о шведах, посольство которых было у Людовика в 829 г. и к которым была направлена миссия св. Ансгария; император знал отчеты этой миссии (37). По мнению императорского двора, шведы назвались чужим именем, чтобы скрыть свои намерения; вызвало сомнение и утверждение прибывших, что они не могли возвратиться на родину из Константинополя обычной дорогой, захваченной варварами. Интересно, что в Ингельгейме не получили от греческого [175] посольства разъяснений, которые бы могли рассеять сомнения, возникшие при императорском дворе (38). Очевидно, и в Византии название рос, как определение шведов, еще не укоренилось. Ни германский двор на основании своего знакомства со Скандинавией, ни византийский двор на основании своего знакомства со странами, расположенными к северу от Черного моря, не смогли объяснить, почему это название обозначало шведов. Очевидно, шведы получили его где-то на территории Восточной Европы, между Балтикой и Черным морем, причем сравнительно недавно, поскольку более удаленные соседи еще не знали об этом. Где следует локализовать русь – rhos первой половины IX в., мы узнаем из "Баварского географа", сочинения, составленного в середине этого столетия (39)*. Этот источник (вопреки Шафарику и последующим исследователям) знает лишь народы, заселявшие Среднюю и Юго-Восточную Европу, и не приводит ни одного достоверного названия на север и восток от линии Пруссия – Хазария. Непосредственно после хазар (Caziri) он называет Ruzzi **. Этот народ следует искать на границах восточных славян, где-то на север от Черного моря. Таким образом, сообщения "Бертинских анналов" и "Баварского географа" согласуются с известием "Повести временных лет" о принятии варягами называния русь в Киеве. Одновременно они указывают на то, что шведы начали использовать это название незадолго до 839 г.

Более поздние русские источники также подтверждают вывод, что русь в своем точном значении находилась на юге. Как хорошо известно, кроме более широкого понятия русь, охватывающего всех восточных славян, существовало более узкое, относимое к территории на Среднем Днепре с главными центрами Киевом, Черниговом и Переяславлем (40). Даже Новгород не принадлежал к Руси в узком смысле, когда новгородский архиепископ направлялся [176] в Киев, о нем говорили: "Иде въ Русь" (41). Поэтому и названия от корня рус-, имеющиеся в Новгородской земле, анализированные Экблумом и признанные доказательством расселения скандинавов на этой территории, в действительности являются следами проникновения населения на север из Руси в узком смысле*. Может возникнуть вопрос, правильно ли предположение, что первоначальное значение названия Русь имело локальный характер, когда теоретически скорее можно допустить обратное, а именно что его значение сузилось**. В литературе этот вопрос поставлен; мы займемся им позднее и постараемся показать, что скорее правильна наша точка зрения.

Существует предположение, что южная Русь в момент захвата Киева Олегом была недавним образованием, причем норманнским. Оно было высказано А. А. Шахматовым, который благодаря тщательному анализу древнейшего русского летописания выявил особенно важные данные для опровержения норманнской теории, но, не осознав их истинного значения, пытался интерпретировать их в духе норманизма. Установив, что летопись не говорит ни об основании варягами государства на землях восточных славян, ни о завоевании ими словен и кривичей (42), Шахматов, неосознанно следуя за Куником, обратился к иностранным источникам, в первую очередь арабским (Ибн Русте и др.), говорящим об острове Рус, который он признал норманнским и локализовал в Старой Руссе (на юг от озера Ильмень), а также о правящем там кагане. Из этого сообщения был сделан вывод об образовании государства разбойничье-купеческой организацией с