ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОЭЗИЯ ФОРМЫ

Глава 1. Поэтический язык

...младшие скальды сочиняют по

образцу старших, то есть так,

как было у них в стихах, но

мало-помалу вносят и новое,

то, что, по их разумению,

подобно сочиненному прежде,

как вода подобна морю,

а река – воде, а ручей – реке...

"Младшая Эдда"

Hilmir réð heiði,

hjaldrseiðs, þrimu, galdra

óðr við œskimeiða

ey vébrautar, heyja,

áðr gnapsólar Gripnis

gnýstœrandi fœri

rausnarsamr til rimmu

ríðviggs lagar skiðum.

(B I 20,1)

Этой висой открывается "Глюмдрапа" ("Драпа шума битвы"), хвалебная песнь в честь конунга Харальда Прекрасноволосого, сочиненная в конце IX в. норвежским скальдом Торбьёрном Хорнклови. Вот ее буквальный перевод: "Князь решил на пустоши / битвы трески в сражение заклинания / непримиримый к жаждущему древу / всегда священного пути вступить; / до того как возвышающегося солнца Грипнира / шума укрепитель повел / великолепный в битву / верхового жеребца моря лыжи". Если же расшифровать поэтические иносказания (кеннинги) и расставить в правильном порядке слова, устранив затемняющее смысл переплетение разных частей предложения, то окажется, что содержание висы Торбьёрна сводится к следующему: "Конунг, всегда непримиримый к мужу (= врагу), сражался на пустоши, до того как муж (= он же, конунг) повел, великолепный, корабли в бой". Heтрудно, однако, заметить, что прояснив в результате этих операций логический смысл висы Торбьёрна, мы одновременно лишили ее всякого поэтического смысла и ценности, поскольку именно изощренная, складывающаяся из сложнейшего взаимодействия стиховых и языковых единиц форма и превращает подобного рода "высказывания" в поэзию. "Две стороны составляют всякое поэтическое искусство <...> – Язык и размер (mál ok hættir)" (1), – так начинает свой рассказ о способах выражения в поэзии Снорри Стурлусон. Последуем и мы его примеру, также начав изучение скальдической формы с анализа поэтического языка.

Как мы могли уже заметить, в приведенной висе Торбьёрна трижды употреблены обозначения мужа. В первом случае – это унаследованное от эпической традиции простое поэтическое наименование правителя hilmir (к hjalmr "шлем": "наделяющий <дружинников> шлемами"). В исландской поэтике для подобного рода свободных скальдических синонимов имеется специальный термин – heiti ("имя, название"). Составленные из таких хейти синонимические системы могли насчитывать до нескольких десятков слов (так, в поэзии скальдов используется, например, около сорока хейти конунга). В висе Торбьёрна есть и другие хейти, þrima ("шум") и rimma – оба наименования битвы. Первое встречается только в языке скальдов, второе употребляется в общем языке в значении "спор, драка". Мы видим, таким образом, что скальдиче-ская синонимика состоит из лексики разных языковых пластов и вовсе не исчерпывается собственно поэтизмами. В целом же происхождение трех свободных синонимов-хейти, использованных Торбьёрном, отражает обычные источники формирования скальдического словаря – образующие его хейти были либо восприняты из языка эпоса (ср. hilmir), либо из общего языка (что нередко предполагало изменение их значения; ср. rimma), либо являлись скальдическими неологизмами (ср. þrima).

Вернемся, однако, к обозначениям мужа в висе Торбьёрна. Помимо уже отмеченного хейти hilmir, в этой строфе их еще два, и оба они выражены особыми скальдическими перифразами – кеннингами. Поэзия скальдов знает два типа кеннингов: двучленный и многочленный. Именно за первым и закреплено наименование kenning, что значит "охарактеризованный", или "снабженный приметой" (в стихах Торбьёрна есть только один двучленный кеннинг: lagar skíð "лыжи моря" = корабль); второй тип исландская поэтика называет rekit ("протяженный"). Обозначения мужа в висе Торбьёрна – это многочленные кеннинги. Первый из них hjaldrseiðs vébrautar galdra œskitneiðr расшифровывается следующим образом: "жаждущее древо заклинания священного пути трески битвы", где "треска битвы" (hjaldr-seiðr) = меч, "(священная) дорога (ve-braut) мена" = щит, "заклинание (galdr) щита" = битва, "(жаждущее) древо (œski-meiðr) битвы" = муж. Как показывает этот пример, "многочленным" кеннинг становится оттого, что второй компонент (так называемое определение) простого ("двучленного") кеннинга в свою очередь замещается кеннингом, после чего такому же развертыванию подвергается и каждый последующий кеннинг в образующейся цепочке. Простой и многочленный кеннинги оказываются, следовательно, изначально и нерасторжимо связанными между собой: любой простой кеннинг может быть "протянут" дальше своего второго члена, разумеется, при условии, что этот последний способен замещаться двучленным кеннингом. Возможность развертывания лежит, таким образом, в природе кеннинга, однако реализуется она только в поэзии скальдов, где ей суждено было превратиться в важнейший формальный прием и даже, как мы попытаемся показать ниже, стать одним из определяющих факторов в эволюции скальдического языка.

Рассмотренный "протяженный" кеннинг мужа в висе Торбьёрна состоит из пяти членов, столько же их и во втором употребленном им кеннинге мужа: Gripnis ríðviggs gnapsólar gnýstœrandi "укрепитель шума возвышающегося солнца верхового жеребца Грипнира" ("(верховой) жеребец Грипнира (т.е. морского конунга)" (Gripnis ríð-vigg) = корабль, "(возвышающееся) солнце (gnapsól) корабля" = щит, "шум (gnýr) щита" = битва, "укрепитель (stœrandi) битвы" = муж). Однако, помимо пяти членов, участвующих в развертывании этих кеннингов мужа, мы находим в них и другие компоненты, которые выполняют в составе кеннинга иные, как правило, чисто орнаментальные, функции. Так, щит здесь в одном случае назван "священной дорогой меча", в другом – "возвышающимся солнцем корабля", муж – "жаждущим древом битвы", а корабль – "верховым жеребцом Грипнира". Ни один из этих адъективных компонентов (или, как их принято называть, "расширителей") не прибавляет никакой новой информации ни о составных частях кеннинга, ни об описываемом им понятии, не нужны они также и структуре многочленного кеннинга. И все-таки роль этих избыточных компонентов кеннинга велика: во-первых, они выполняют важную "техническую" функцию, помогая скальду приспособить многочленный кеннинг к жестким требованиям стиха, во-вторых, они вносят и в сам кеннинг тот необходимый элемент индивидуализации, который и превращает творения скальдов в авторскую поэзию.

Если же отвлечься от избыточных и факультативных компонентов, входящих в состав рассматриваемых многочленных кеннингов мужа, то даже и без привлечения аналогичных перифраз из стихов других скальдов нам будет нетрудно удостовериться в их традиционности. Прежде всего мы найдем немало общего уже в самой их структуре. Так, в результате свертывания этих столь различных на первый взгляд кеннингов обнаружится, что муж в них определен через битву, битва – через щит и лишь последние звенья этих цепочек – кеннинги корабля и меча – используют действительно разные возможности развертывания. Кроме того, можно заметить их сходство и на "элементарном" уровне: кеннинги битвы "заклинание щита" и "шум щита", служащие составной частью этих протяженных кеннингов мужа, не только синонимичны, но и прямо варьируют один и тот же структурный тип. Как нам не раз еще придется убедиться, под индивидуализированной оболочкой таких кеннингов скрывается вполне условное традиционное содержание, более того – и сами способы его организации в значительной степени предопределены традицией.

В висе Торбьёрна привлекает внимание, однако, не только форма поэтических иносказаний: не меньшего интереса заслуживает и их отношение к описываемым референтам. "Жаждущее древо заклинания священного пути трески битвы" и "укрепитель шума возвышающегося солнца верхового жеребца Грипнира" никак не привязаны к контексту и не содержат решительно никаких указаний на конкретных героев этого стихотворного повествования, а их предметное значение исчерпывается понятием "муж". Между тем, как можно заключить из контекста висы, первое из них должно было относиться к врагу конунга Харальда (2), а второе, подобно присутствующему в этой строфе хейти hilmir, – к самому конунгу. Функция кеннинга в поэтической речи оказывается, тем самым, эквивалентной функции простого скальдического синонима и сводится к замещению обычного существительного. Иначе говоря, насколько бы "протяженной" ни была форма кеннинга, он используется в скальдической поэзии точно так же, как слово используется в языке. Впрочем, мы могли бы пойти и дальше одного лишь сравнения кеннинга со словом и постараться доказать, что кеннинг и на самом деле является скальдтеским словом и в качестве такового представляет собой основную единицу поэтического языка. Однако для этого нам прежде всего придется ответить на вопрос, в чем именно заключается своеобразие скальдического кеннинга.

Скальдический кеннинг

В современной теории кеннингов, берущей свое начало в трудах Рудольфа Майсснера и Андреаса Хойслера, кеннингом принято считать двухчастную субстантивную перифразу, состоящую из "основы" (Grundwort) и "определения" (Bestimmung). В то время как структура кеннинга не подлежит обсуждению, в теории кеннингов и по сей день не прекращается спор о природе и сущностных характеристиках этой важнейшей поэтической фигуры. Тогда как Майсснер определял кеннинг как "двучленный заместитель существительного обычной речи", "основа" которого не должна равняться обозначаемому целому (3), Хойслер, указав на недостаточность этого широкого функционального определения, не позволяющего четко отграничить кеннинг от других типов двучленных перифраз, использовавшихся в германской поэтической традиции, настаивал на том, что кеннингами должны считаться лишь такие "двучленные заместители существительного обычной речи", которые могут быть описаны как "метафора с отклонением" (Metapher mil Ablenkung) (4). Предложенное Хойслером определение завоевало немалое число сторонников и на сегодняшний день является едва ли не общепринятым. Произошло это не в последнюю очередь потому, что в своей трактовке кеннинга Хойслер опирался на его описание, данное в свое время главным экспертом по всем вопросам скальдической поэтики – автором "Младшей Эдды" (5).

Итак, если следовать Хойслеру, кеннинг представляет собой двучленную фигуру, образуемую метафорической основой и "отклоняющим" определением: основа в нем служит выражением того, с чем сравнивается референт (т.е. целое), определение же берется из денотативной сферы референта. Используя формулу Хойслера А = В:С, где А – целое, В – основа, С – определение, можно продемонстрировать устройство такой метафоры на примере кеннинга корабля конь моря: корабль (А) не является конем (В), однако имеет с ним некоторые общие признаки, допускающие возможность сравнения; море (С) не является сферой коня (В), но является сферой корабля (А). Определение "отклоняет", или направляет лежащую в основе метафору в сферу целого, позволяя установить референт кеннинга. Так, если земля сокола – это рука, то земля ожерелий – это женщина, земля кита – море, а земля духа – грудь. Данное определение Хойслер использовал прежде всего для того, чтобы отделить "истинный" кеннинг от целого ряда признаваемых ранее кеннингами двучленных перифраз, которые он предложил теперь называть "двучленными хейти". В числе последних сразу же оказались такие распространенные поэтические обозначения мужа, как раздавателъ запястий и вершитель битв. Поскольку муж в них описывается по его настоящей функции, Хойслер исключил их из системы кеннингов, в то же время другой многочисленный класс обозначений мужа – с наименованиями дерева в основе – был, напротив, причислен к разряду кеннингов, поскольку перифразы типа ясень битвы или тополь шлема образованы в полном соответствии с правилом "метафоры с отклонением". Подобное разделение не могло не вызвать возражений сторонников широкого взгляда на кеннинг. В самом деле, если сочетания типа раздавателъ запястий не являются кеннингами, то как понимать тот факт, что они точно так же, как и "признанные" кеннинги (ясень битвы и др.), участвуют в развертывании протяженного кеннинга (ср. многочленные кеннинги мужа в висе Торбьёрна)? Более того, если в своем определении кеннинга как "метафоры с отклонением" Хойслер прямо опирался на Снорри, то почему он оставил без внимания то обстоятельство, что и сочетания типа вершитель битв трактуются в "Младшей Эдде" как кеннинги, причем именно к ним возводятся "древесные" кеннинги мужа? (6) Не следует ли из всего этого, что наряду с метафорическим кеннингом мы должны выделять и "правдивый" кеннинг? (7) Недостаточность сформулированного Хойслером определения явствовала и из другого: при ближайшем рассмотрении оказывалось, что с его помощью можно описать не только скальдический кеннинг, но и известную риторическую фигуру, вообще не имеющую отношения к языку германской поэзии, – так называемую корригированную метафору (8).

Вопрос о своеобразии и сущностных характеристиках скальдического кеннинга, не раз обсуждавшийся в ходе затянувшейся дискуссии между сторонниками Майсснера и последователями Хойслера, в результате так и остался открытым. И, как представляется, не случайно. Дело в том, что какая бы из сторон кеннинга ни выдвигалась в качестве основной и определяющей, кеннинг всегда рассматривался лишь как образованная в соответствии с тем или иным правилом единица поэтической речи, и при этом отдельно от той реальной системы, элементом которой он являлся (9). Попытку преодолеть ограниченность такого подхода впервые предпринял Вольфганг Краузе (10).

Краузе заметил, что если следовать существующим определениям кеннинга, то в их разряд должны попасть и слова типа древнеанглийского hlāford (из hlāf-weard букв, "страж хлеба"), современное lord или немецкого Dampfroß "паровой конь" (= "паровоз"), т.е. наименования, заведомо не принадлежащие к поэтическому языку. Однако не только это отличает их от кеннингов: ни одно из этих имен не допускает варьирования компонентов. Так, мы не можем заменить hlāford на hlāfhlēo "защитник хлеба" или вместо Dampfroß употребить в том же значении Rauchhengst ("дымовой жеребец") или Schienenmähre ("рельсовая кляча"). Между тем, возможность такого варьирования является непременным свойством кеннинга. На этом основании Краузе предложил свое определение кеннинга, в котором называл его "типичным, принадлежащим поэтической сфере двучленным заменителем существительного обычной речи", имеющим ту особенность, что "используемые в нем понятия могут любым образом варьироваться по определенному образцу", причем "их выбор не зависит от контекста" (11).

Краеугольным камнем данного определения Краузе считал принцип варьирования, никогда не понимаемый им, впрочем, как необходимое свойство этой поэтической фигуры. Однако не потенциальная возможность варьирования, но его непременное осуществление составляет одну из центральных характеристик скальдического кеннинга, которая и заставляет видеть в нем единицу поэтического языка.

Трактовка кеннинга как элемента поэтической речи, образованного по определенному структурному правилу, – а именно так, хотя и с разных сторон, рассматривали кеннинг Майсснер и Хойслер – предполагает неограниченную свободу его использования. В этом случае скальды не только вольны были бы обозначать с помощью кеннингов все предметы окружающего мира, но и всякий раз создавали бы для этого совершенно новые кеннинги, исключительно в меру своего вкуса или таланта. Ничего подобного, однако, не происходило в действительности, и вместо ожидаемого бесконечного многообразия кеннингов мы видим, как скальды из века в век описывали один и тот же ограниченный традицией круг "героических" понятий (муж, жена, битва, оружие, корабль, золото и т.п.), называя при этом женщину Фрейей богатства, Герд ожерелий или Хильд колец, битву – непогодой меча, метелью копий или дождем щита, а корабль – конем волн, скакуном прибоя или оленем пролива. И делали они это вовсе не из-за недостатка изобретательности или превратного представления о том, что такое поэтическое мастерство, как, по-видимому, склонны и до сих пор считать, явно модернизируя скальдическое искусство, некоторые исследователи, усматривающие в стереотипности кеннингов существенный недостаток этой поэзии (12). Причина в другом – в том, что, будучи поэзией авторской и, как ни парадоксально это звучит в данном контексте, поэзией, все усилия творцов которой были направлены на создание вычурной и отмеченной печатью индивидуального авторства формы, поэзия скальдов и в формальном отношении оставалась глубоко традиционной (13). Это своеобразное соединение традиционности с индивидуально-авторским отношением к творчеству и нашло свое законченное выражение в кеннинге.

Едва ли не каждый скальдический кеннинг, какой бы изощренной ни казалась нам его форма, обычно представляет собой не более чем вариантную реализацию готовой традиционной модели инвариантного кеннинга. Скальд не создает новые кеннинги, но лишь постоянно воссоздает известный набор традиционных моделей, придавая им новый словесный облик. Искусство употребления скальдических кеннингов состоит, таким образом, в варьировании их формы. При этом в отличие от сказителей эпоса, издавна использовавших кеннинги наряду с другими типами формульных выражений и также умевших придавать им различное, но (и это главное) всегда традиционное словесное выражение, варьирование явилось для скальда той единственно возможной формой, в которую могла вылиться его истинно авторская деятельность, направленная на кеннинг. Неудивительно поэтому, что при данном типе творчества варьирование неминуемо должно было вырваться за тесные рамки языковой синонимии и создать новые синонимические средства, способные обслуживать процесс нескончаемого обновления инвариантных моделей. Эта порожденная самим кеннингом синонимия также получила в исландской поэтике наименование хейти. Однако в отличие от свободных синонимов-хейти хейти в составе кеннингов синонимичны лишь постольку, поскольку они обладают минимальным набором общих семантических признаков, позволяющих скальду подставлять их в "основу" или "определение" инвариантного кеннинга, и вовсе не являются таковыми вне "приравнивающих" их друг к другу кеннингов. Так, если меч, например, описывается как огонь битвы/раны/валькирии или Одина, то в ходе варьирования этой традиционной модели скальд может прибегнуть и к наименованиям всего того, что излучает свет: солнца (bensól, Gondlar roðull), месяца (gunnmáni), дня (bendagr) или даже радуги (grár regnbogi Hnikars "серая радуга Хникара"). Точно так же вместо "палки" доспехов/битвы/крови или раны меч может быть назван камышом (vígreyr), шарниром (hrælœkjar hjarri), веслом (benja ræði) или оглоблей (sárþísl) кольчуги/битвы/крови или раны. Создание подобного рода синонимии неминуемо приводит к "раздвоению" слова – употребленное вне кеннинга, оно выступает в своем обычном языковом значении и потому не является хейти, оказываясь вовлеченным в парадигму варьирования кеннинга, оно утрачивает предметное значение и сохраняет лишь классификационное, свидетельствующее о его принадлежности к широкому формальному классу (14). В результате происходит его разрушение как слова, функции слова принимает на себя кеннинг, для которого это колоссальное расширение синонимии имеет столь же необратимые последствия, как и для самих хейти, – он демотивируется и теряет всякую связь с описываемым референтом. Факт демотивированности скальдического кеннинга, снимающий самый вопрос о его "метафоричности", как он был поставлен Хойслером, – снимающий его постольку, поскольку непременным условием существования метафоры является ее непосредственная мотивированность референтом (15), – может быть проиллюстрирован любым из приведенных здесь кеннингов: и серая радуга Хникара, и день раны мотивируются уже только общей моделью – огонь битвы/раны/валькирии/Одина и вообще не могут быть соотнесены со своим референтом (мечом), минуя эту модель, – сами по себе они не имеют с ним никаких общих признаков (16).

Именно такой кеннинг нередко сравнивают с загадкой (17). Еще больше походят на загадки кеннинги, образованные по моделям, определением в которых служит часть описываемого целого (ср., например, кеннинги меча hjalta vondr "прут рукояти" и slíðrlogi "огонь ножен" или кеннинги корабля sólbyrðis elgr "лось планшира" и tains hestr "конь верхушки мачты"). Подобные модели, по-видимому, вторичны: они изначально не предполагают никакого конкретного образа и строятся по совершенно формальной схеме. И все же не характер определения позволяет без труда установить значение такого кеннинга – в отличие от загадки кеннинг вообще не предполагает разгадывания. Отождествление кеннинга с описываемым целым осуществляется не путем расшифровки, но путем соотнесения его с инвариантной моделью, что прежде всего требует владения скальдической формой и применения вытекающих из этого конкретных знаний – условий, аналогичных тем, которые необходимы для узнавания значения слова носителем языка. Не случайно поэтому скальдами были выработаны особые приемы зашифровки, или "запрятывания в стихи" (fela í skáldskap) тайного содержания: кеннинг как таковой был для этого явно недостаточен. Его еще только предстояло превратить в загадку, и сделать это можно было лишь одним способом – путем подмены референта.

Главным приемом затемнения стиха являлась, согласно исландской поэтике, "двусмыслица", так называемый ofljóst ("слишком ясное"). Суть этого приема заключалась в использовании кен-нинга или хейти, описывающего "подставное" понятие, среди синонимов-наименований которого скрывалось слово, "созвучное" подразумеваемому. Так, скальд XII в. Халлар-Стейн описывает "заставившую его остолбенеть" красоту женщины кеннингом карлика "князь кости острова (= камня)" (holmleggjar hilmir В I 534, 1), поскольку карлик может быть назван именем любого из представителей этого рода, а значит – и карлик&