Е. А. Мельникова

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ В УСТНОЙ И ПИСЬМЕННОЙ ТРАДИЦИЯХ
(Повесть временных лет и "Сага об Инглингах")

Изучение отображения прошлого в античных и средневековых памятниках устной традиции и письменности продолжается уже несколько веков и прошло через ряд этапов: от признания достоверности любого сообщения до отрицания самой возможности объективного изучения истории в силу субъективности источников, от опознания почти в любом фольклорном персонаже исторического лица до растворения исторического лица во множественности его восприятий. Между тем исследование специфических особенностей и форм воплощения исторической памяти в различных культурах и обществах, имеющее важное значение, в том числе и для научной реконструкции далекого прошлого, пока еще далеко не исчерпано.

Недостаточно ясны, в частности, механизмы перехода от устной исторической традиции к историописанию, хотя историописание античности и раннего средневековья было и остается предметом постоянных и систематических штудий. Очевидно, что первые историки всех европейских народов вынуждены были обращаться к местной устной традиции для реконструкции истории своего народа, поскольку другие источники для этого отсутствовали: значение устной традиции для раннего историописания давно общепризнано. Однако крайне важно объяснить, каким преобразованиям подвергалась историческая память бесписьменного общества при включении сохраняемого ею в контекст письменной культуры.

Сопоставление "биографий" правителей в древнерусском и древнескандинавском раннем историописании – предмет исследования в настоящей статье, – как представляется, дает возможность осветить по крайней мере некоторые из способов моделирования прошлого на основе устной традиции.

I

Сходство и относительная синхронность исторического развития Восточно- и Североевропейского регионов, равно как и их тесные экономические и политические связи, обусловили некоторую близость их культурной жизни. Принципиально важное значение для них имел переход от язычества к христианству – не только в конфессиональном, но прежде всего в культурном плане. Этот процесс и на Руси, и в Скандинавских странах протекал в основных своих чертах на протяжении второй половины X – начала XI в. Вместе с христианством сюда пришли письменная культура (1), латинская – в Скандинавию, византийская – на Русь, и – среди многого иного – новый взгляд на историю человечества вместе с новыми моделями ее репрезентации. В обоих регионах перед национальными историками встала задача вписать прошлое своих народов в мировую историю (historia mundi), которая являла собой историю христианского мира, и представить ее в соответствии с образцами христианской историографии. Фактически это означало преобразование устной исторической традиции, сложившейся в языческую эпоху, представленной в чуждых христианской историографии формах, пронизанной языческим мировосприятием и воспроизводящей прошлое только своего народа, в письменные тексты, которые воплощали христианскую историософию и представляли мировую историю, понимаемую как история единой семьи христианских народов (2).

Устная традиция имела особенно важное значение для формирования древнерусской и древнескандинавской историографии. Историческая память населявших эти регионы народов, малоизвестных в странах с развитой письменной традицией, была практически единственным источником сведений для реконструкции их ранней истории (3). Глубина исторической памяти, т. е. время от первых событий, хотя бы смутно известных традиции, до момента записи рассказов о них, составляла несколько столетий (4). Все это время в обоих регионах воспоминания о прошлом, с одной стороны, постоянно пополнялись новой информацией, с другой – забывались, когда становились ненужными, или переосмыслялись. Устная история была текуча и подвижна, и ее определяющим фактором была актуальность информации. Поэтому наряду с непрекращающимся обновлением традиции происходило ее столь же непрестанное, но неосознаваемое переосмысление и модификация.

В то же время устная историческая традиция ни в Северной, ни в Восточной Европе не была однородной по своему происхождению и составу. В Скандинавских странах прошлое – в той или иной форме – репродуцировалось в разножанровых текстах, позднейшие записи которых (в более или менее переработанном виде) дошли до нас. Это памятники героического эпоса (героические песни "Старшей Эдды"; саги о древних временах типа "Саги о Вёльсунгах" или "Саги о Хервёр"), хвалебные песни, родовые предания (к которым, видимо, восходят родовые, а частично и королевские саги), генеалогии (например, "Перечень Инглингов" скальда Тьодольва из Хвинира, "Перечень халейгов" Эйвинда Погубителя Скальдов). Хотя древнерусская литература не сохранила такого разнообразия произведений устной словесности, с большой степенью вероятности можно восстановить существование в Древней Руси хвалебных песней (ср. "панегирик" Святославу в ПВЛ), племенных и, возможно, родовых преданий, дружинных сказаний. Произведения разных жанров использовали различные комплексы информации, хранящейся в исторической памяти, и воспроизводили их в соответствии со своими собственными жанровыми законами.

К числу древнейших дошедших до нас исторических сочинений из Восточнославянского и Скандинавского регионов, в которых историографы изложили свои представления о происхождении и ранней истории своих народов, принадлежит начальная (до эпохи Владимира Святого) часть ПВЛ, названная А. А. Шахматовым "Сказаниями о первых русских князьях" (5) и "Сага об Инглингах", первая в своде королевских саг "Круг Земной" Снорри Стурлусона (написан в 1220-1230-х годах) (6). В типологическом отношении эти два произведения имеют много общего, что и дает основания для их сопоставления.

Оба историографа были образованными христианами (один – киевский монах, другой – исландский аристократ) и имели в своем распоряжении два основных вида источников: живую устную историческую традицию и восходящие к ней письменные сочинения (записанную устную традицию, т. е. уже подвергшуюся первоначальной переработке и переосмыслению). Третьим источником, оказавшим, однако, различное воздействие на рассматриваемые произведения, были памятники христианской историографии.

Как составитель ПВЛ, так и Снорри опирались прежде всего на местную устную традицию, бытовавшую в их время (7). Она, и только она, содержала информацию о прошлом их народов в бесписьменную эпоху, не засвидетельствованном или крайне скудно представленном в памятниках письменности иных стран. Другим источником были более ранние местные историографические сочинения, но и они также восходили к устной традиции (Начальный и возможные более ранние своды на Руси, труды Ари Мудрого и ранние своды королевских саг в Скандинавии). Устная историческая традиция была представлена – в специфической форме – ив поэзии скальдов (8). Их сочинения, по большей части посвященные каким-либо историческим событиям (деяниям конунгов), передавались изустно на протяжении многих поколений, не подвергаясь переработке в силу чрезвычайной усложненности их формы. Нередко записанная традиция содержала иные варианты устных преданий, нежели те, которые были известны составителю ПВЛ (9) и Снорри (10) в живой передаче, или иную их интерпретацию, что подчас заставляло авторов сопоставлять варианты и обсуждать их достоверность.

Притом что и в первом и во втором случае основным источником информации являлась устная традиция, ее характер и ее "авторитетность" были различны. В отличие от живой, записанная устная традиция представляла собой некий этап переработки первой. Она была результатом отбора и систематизации материала в соответствии с некими принципами и исключала возможность варьирования. Более того, фиксированный текст, будь то письменный или устный, обладал несравненно большей авторитетностью, нежели живое слово (см. ниже).

Устные источники составителя ПВЛ, насколько можно судить по его сочинению, были разнохарактерны и разножанровы. К ним принадлежали родовые и дружинные предания, хвалебные песни, рассказы современников (11), почерпнутые летописцем как из живой, так и записанной традиции. Более однородна основа "Саги об Инглингах": как пишет сам Снорри, его повествование опирается на генеалогическую поэму "Перечень Инглингов", сочиненную скальдом Тьодольвом из Хвинира во второй половине IX в. (12), т. е. на фиксированную устную традицию.

Третьим видом источников были Библия и христианская историография. Их влияние мало прослеживается в сочинении Снорри, однако они оказали конституирующее воздействие на русское летописание. Византийская хронография и библейская история предложили древнерусским историографам модель историописания, а первая – дала основы для хронологизации повествования и снабдила летописцев значительным фактическим материалом.

Обращаясь к столь широкому кругу источников, и Снорри, и составитель ПВЛ осознают их разнообразие и стремятся в той или иной форме обозначить свое отношение к ним. Снорри подробно описал свои основные устнотрадиционные источники и в Прологе к "Кругу Земному" поставил вопрос об их достоверности. "В этой книге я велел записать древние рассказы о правителях... как я их слышал от мудрых людей, а также некоторые из родословных, как они были мне рассказаны. Кое-что взято из перечней, в которых конунги и другие знатные люди перечисляют своих предков, а кое-что из древних стихов и песней... И хотя сами мы не знаем, правда ли эти рассказы, но мы знаем точно, что мудрые люди древности считали их правдой... То, что говорится в этих песнях, исполнявшихся перед самими правителями или их сыновьями, мы признаем за вполне достоверные свидетельства". Он объясняет, что вымысел в подобной ситуации был бы расценен как оскорбление конунга (13). Снорри называет свой важнейший устный источник – "Перечень Инглингов" и, более того, характеризует почерпнутую в нем информацию: "В этой песни названы 30 предков Рёгнвальда и рассказано о смерти и месте погребения каждого из них" (14). В самом повествовании Снорри постоянно цитирует поэмы скальдов и как источник информации (хотя подчас его изображение событий расходится с его источником), и в подтверждение истинности своего рассказа, сопровождая висы указанием: "Тьодольв (или иной скальд. – Е. М.) говорит так". Отношение составителя ПВЛ к его источникам не определено эксплицитно. Однако и он иногда стремится по возможности указывать свои источники. Это делается в форме неопределенных отсылок, отмечающих обращение к устной традиции ("ини ...рекоша", "якоже сказають") (15) или к письменным текстам ("яко же пишется в летописаньи гречьстемь") (16).

Оба произведения роднит также то, что они представляют собой ранние национальные истории, написанные на национальных языках, и как таковые решают сходные задачи. Составитель ПВЛ expresis verbis формулирует их. Он ставит своей целью рассказать "Откуду есть пошла руская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуду руская земля стала есть" (17), т. е. последовательно изложить события, связанные с происхождением восточных славян и становлением их политического объединения (государства = династии). Третья важнейшая тема его повествования (возможно, провозглашенная в третьей части начальной формулы) – показать проникновение и распространение христианства среди восточных славян с тем, чтобы обосновать их "исконную" принадлежность к семье христианских народов (с помощью предсказания апостола Андрея, пришедшего к Киевским горам, и объявления свв. Кирилла и Мефодия их первоучителями). Снорри не декларирует прямо свои цели, но и его сочинение фактически посвящено тем же проблемам: происхождению скандинавских народов, укреплению и расширению власти представителей династии Инглингов – сначала упсальских, а затем вестфольдских конунгов и введению христианства в Норвегии (18).

Наряду с этими, локальными задачами оба историографа решают и более общую – соединить "национальные" истории со всемирной (historia mundi), показать место своего народа в мировом пространстве и событийном ряду, а также вписать свою церковную организацию в историю библейско-христианского универсума (historia ecclesiastica) (19).

Сходство поставленных задач находит отражение в композиции повествования: в обоих случаях собственно историческая его часть предваряется географическим введением, демонстрирующим место соответствующих народов в мировом пространстве. Эти введения различаются тематически и опираются на разные источники, но цели их включения и главный смысл весьма близки. Этногеографическое введение к ПВЛ построено по типу библейского "списка народов" (20), происходящих от сыновей Ноя, и заимствовано из хроник Георгия Амартола и Иоанна Малалы (21). Введение Снорри восходит к западноевропейской христианской хорографии (22) и перекликается с древне-исландскими географическими сочинениями. Однако и в том и в другом случае традиционный текст перерабатывается для того, чтобы включить в него упоминания восточных славян или скандинавов, неизвестных ни византийской, ни западноевропейской ученой литературе. Делается это разными способами. Составитель ПВЛ добавляет к списку Иафетидов перечень народов, населяющих Восточную и Северную Европу (23), и вносит ряд других менее крупных вставок. Снорри, кратко охарактеризовав устройство "круга Земного" (деление ойкумены на трети), тут же переходит к определению в нем изначального места обитания прародителей (первоправителей) скандинавов. При этом он сополагает или подменяет "ученые" (заимствованные из латино-язычной западноевропейской географической литературы) наименования топонимами собственно скандинавского происхождения: "К северу от Черного моря расположена Великая, или Холодная, Швеция (= Великая Скифия. – Е. М.)", "Северная часть Швеции пустынна из-за мороза и холода, как южная часть Страны Черных Людей пустынна из-за солнечного зноя (конкретизация с помощью местных наименований теории климатических поясов. – Е. М.)" (24). Несмотря на ориентацию авторов на различные письменные традиции (византийскую и западноевропейскую), их цель – показать место своего народа в мире – и способы ее достижения оказываются принципиально сходными.

Как Нестор, так и Снорри, видят начало истории своих народов в миграции и обретении новой родины (25). Для Нестора – это "дунайская прародина" (26), откуда восточные славяне расселяются по восточноевропейской равнине (27). Для Снорри – это "Великая Свитьод" (28), территория где-то на юге Восточной Европы: к северу от Черного моря, по "Кругу Земному" (в "Младшей Эдде" Снорри свяжет ее с Троей) (29). В обоих случаях "прародина" – мифологизированное пространство, в которое будут пытаться вернуться – естественно, безуспешно – "исторические" правители (Кий и Святослав в ПВЛ, Свейгдир в "Саге об Инглингах"). Надо отметить, что обе легенды не имеют под собой исторических оснований. Германские племена расселились в Скандинавии еще в неолите, и ни о каких крупных миграциях с юга свидетельств нет. Происхождение восточного славянства, согласно наиболее распространенной в современной археологии точке зрения, также не связывается с расселением из Подунавья.

Притом что "начало истории" обоих народов мифологизировано, степень мифологизации мотива в обеих традициях различна. Летописный текст обезличен и "историзирован". Мифологема прародины скорее угадывается в нем, нежели проявляется открыто. Традиционные сказания (сказание?) о прародине и жизни там восточных славян переданы в форме краткого упоминания: "...сели суть словени по Дунаеви... И от тех словен разидошася по земле и прозвашася имены своими..." и краткого пересказа предания о "примучивании" славян обрами (30). В рассказе летописца повествование максимально схематизировано и обезличено (31), поскольку наиболее важным для летописца, видимо, было показать исходное единство "славянских языков". Лаконичное переложение предания об аварах сопровождается пословицей "погибоша аки обре", которая, с одной стороны, отсылает к фоновым знаниям аудитории, с другой – верифицирует сообщение его общеизвестностью, а следовательно, истинностью.

Снорри, напротив, обнаруживает глубинные мифологические корни сюжета миграции: в ней участвуют два рода богов, асы и ваны, миграция осуществляется под водительством Одина, верховного жреца асов, который становится первым правителем упсальских свеев, прародителем правителей Упсалы. Эвгемеристическое изображение Одина, трансформирующее его в культурного героя ("он обучил людей всем искусствам, которыми они теперь владеют"), не скрывает его мифологических корней: он владеет колдовством, может менять облик, наделен жреческими функциями и т. д. (32).

Наконец, типологическая близость ПВЛ и "Саги об Инглингах" проявляется в сходстве структуры нарратива: последовательном нанизывании "биографий", состоящих из одного или цепочки эпизодов (по принципу паратаксиса) (33).

В конструировании исторического ряда оба писателя руководствуются генеалогическим принципом (34) и создают непрерывную цепочку правителей-родичей (отец-сын или, что реже, отец-брат-сын), составитель ПВЛ – киевских князей, Снорри – упсальских конунгов. Для Снорри этот принцип был в определенной степени "задан" его основным источником – генеалогическим перечнем Тьодольва, но и сам Снорри не делает попыток отклониться от него. Что же касается составителя ПВЛ, то он – а скорее, один из его предшественников, – сам выстроил генеалогическую цепочку из ряда, вероятно, самостоятельных преданий или песней о нескольких военных предводителях из различных центров Руси (Новгорода и Киева), часть которых, вполне возможно, не состояла в родстве.

Основной композиционной единицей нарратива в обоих произведениях была "биография" правителя, что также типично для средневековой историографии в целом. Особенно наглядно это проявляется в следующих за "Сагой об Инглингах" частях сочинения Снорри, разделенного на саги, каждая из которых посвящена жизнеописанию одного из вестфольдских, а затем норвежских конунгов. Однако в "Саге об Инглингах", как и в начальной части ПВЛ, деление на особые разделы отсутствует и повествование представляет собой последовательность относительно независимых эпизодов, каждый из которых посвящен деяниям одного из правителей.

Цельность эпизодов-жизнеописаний в ПВЛ и "Круге Земном" различна. В ПВЛ она нарушается, во-первых, введением дат (35), причем летописец сознательно пытается разбить повествование на хронологические отрезки и лишь иногда сохраняет временную нерасчлененность исходного сказания (как, например, Сказания о призвании варягов); во-вторых, вставками о событиях византийской истории, почерпнутыми преимущественно из хроники Георгия Амартола. Нарратив Снорри последователен и непрерывен. Более того, равноценность и гомогенность эпизодов подчеркивается введением их фразой, начинающейся именем конунга, о котором пойдет речь в эпизоде: "Фрейр взял тогда страну после Ньёрда" (Freyr tók þá við ríki eptir Niörð); "Домальди принял наследство после отца своего Висбура..." (Dómaldi tók arf eptir föður sinn Vísbur...) (36) и др. Завершается же большая часть эпизодов висой Тьодольва, посвященной конунгу, о котором шла речь в данном эпизоде. Тем самым эпизоды-жизнеописания имели идентичную композицию, что облегчало их сведение в единый исторический ряд.

Таким образом, принципиальное сходство методов конструирования начальной истории своих народов и способов ее репрезентации в ПВЛ и в "Саге об Инглингах" делает их сопоставление не только возможным, но и перспективным для изучения процесса преобразования устной исторической традиции в письменную. Ниже я обращусь к основной повествовательной единице – "биографиям" правителей.

II

Модель повествования о каждом из правителей в начальной части ПВЛ (от Рюрика до Святослава) и в "Саге об Инглингах" однотипна. Оно построено по биографическому принципу и охватывает последовательный ряд событий от вокняжения нового правителя до его смерти. Сюжетное время в каждой "биографии", соответственно, линейно и однонаправлено.

Каждая "биография" включает более или менее закрепленный набор сведений, который, видимо, обеспечивал в глазах историографа легитимность правителя. Одним из ее показателей было происхождение по прямой мужской линии от первопредка: от Рюрика в ПВЛ, от Одина у Снорри (37). Другим обоснованием легитимности служило обязательное (хотя, казалось бы, и самоочевидное) указание на переход власти к новому правителю: Снорри использует для этого формулы типа: "Эгилем звали сына Ауна Старого, который был конунгом в Свитьод после своего отца" (Egill hét sonr Auns ins gamla, er konungr var eptir föður sinn í Svíþjóð), "Оттаром звали сына Эгиля, который взял страну и конунгство после него" (Óttar hét sonr Egils, er ríki ok konungdóm tók eptir hann) (38). Составитель ПВЛ обозначает переход власти столь же обязательно, но неформульными способами ("Поча княжити Игорь по Олзе", "Начало княженья Святославля, сына Игорева" и т. п.) (39).

Основная часть каждого эпизода посвящена деяниям (gesta) правителя. Рассмотрим подробнее, какие именно деяния характерны для рассказов ПВЛ и "Саги об Инглингах".

Повествования о каждом из первых русских князей (от Кия до Владимира (40), а в значительной степени и позднее), будь то Полянский Кий, новгородский Рюрик или киевский Олег, строится в форме последовательного изложения основных событий его жизни. "Биографии" Кия, Рюрика, Аскольда и Дира даны под одним годом, т. е. излагаются как единое сказание, "биографии" последующих князей хронологически упорядочены и отдельные события помещены под разными годами (все датировки событий – плод вычислений летописца – усл