С. Пекарчик

САКРАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР КОРОЛЕВСКОЙ ВЛАСТИ В СКАНДИНАВИИ И ИСТОРИЧЕСКАЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Название нашего исследования (1) вводит нас в круг самых острых, крайне запутанных и спорных вопросов истории религии. В то же время решение этих проблем при правильном его использовании может повести нас далеко за пределы этой отрасли науки вплоть до раскрытия самых глубоких вопросов истории общества и культуры. Нет никакого сомнения в том, что исследование становления и значения сакрального характера королевской власти (2) для общественной, культурной и религиозной жизни может дать нам ценный материал о различных сторонах отношений людей и о различных общественных связях раннего средневековья (3).

На VIII Международном конгрессе историков религии, происходившем в Риме в 1955 г., проблемам сакрального характера королевской власти было уделено большое внимание (4). Повышенный интерес историков к этим проблемам объясняется все более глубоким осознанием тесной связи указанной проблематики с вопросами других гуманитарных дисциплин, в особенности же с вопросами исторической науки.

Этими проблемами интересовались историки, в особенности историки права, изучавшие происхождение древнейших социальных понятий, связанных с теологией и философией. Нет ничего удивительного в том, что на XI Международном конгрессе историков в Стокгольме в 1960 г. К. Хаук посвятил именно этой теме свой доклад, ограничив его рамки, однако, лишь германскими народами (5).

Для Хаука, как и для ряда других авторов, Скандинавия представляется важнейшей точкой опоры, ибо здесь источники позволяют наиболее полно обосновать их концепции.

Мы решили принять участие в дискуссии, которая связана с разработкой проблем сакрального характера власти скандинавских королей, отказавшись в то же время от анализа имеющейся весьма объемистой литературы по этому вопросу, так как, по нашему мнению, она не дает удовлетворительного ответа на важнейшие вопросы дискуссии.

На вопрос о причинах такого положения мы вправе ответить, что дело не только в скудости источников, но и в методе их обработки. Этот метод можно назвать односторонне-статичным. Для него характерно ограниченное использование недостаточно разработанных конструктивных категорий. Вот почему концепции авторов обычно колеблются между двумя крайностями: одни отстаивают тезис о том, что в Скандинавии существовала сакральная королевская власть и что она порождалась благоговейным трепетом перед королями, другие же утверждают, что в дохристианскую эпоху вообще ничего подобного не было.

Первое мнение представлено прежде всего историками религии. Их взгляды в деталях, может, и не совпадают, так как по отдельным вопросам некоторые из этих авторов не удовлетворены концепцией Фрэзера о шаманах-королях (6). Однако в их работах подчеркиваются различные стороны значения короля-бога, например, от образа владыки, супруги богини плодородия (7) или заместителя божества в hieros gamos (священном браке (8)) до исполнителя культовых функций (9). В принципе, впрочем, все исследователи сходились на том, что "вера", понятие которой в этой связи обычно не определяется, порождена атрибутами королевской власти, вызывающими благоговейное преклонение народа. При такой односторонней интерпретации создается приоритет религиозных, а не политических функций королей.

Основой упомянутых концепций является положение, сформулированное еще в трудах историков религии, примыкавших к мифологической школе (10). Наиболее отчетливо этот тезис был сформулирован в Скандинавии Э. Вессеном в развитие исследований Нореена (11). Утверждается, что в литературных источниках богам или иным мифологическим героям придавались исторические черты. Эти взгляды широко распространены, их подтверждений искали в Песне об Инглингах, где они воплотились в образах королей.

В действительности, однако, мы не знаем ничего или во всяком случае не знаем ничего достоверного о мифологии скандинавов, кроме данных литературных источников. (Мы оставляем здесь в стороне весьма спорный вопрос о древнейших функциях мифа). Даже если дошедшая до нас дохристианская литературная традиция и надежна, перед нами лишь памятники светской литературы. В лучшем случае, это опосредственные поэтические творения скальдов, анонимных создателей песен Эдды и преобразованные ими отражения религиозных представлений. Немногие изображения на камнях, брактеаты и другой подобный материал можно здесь не рассматривать. Эти источники большей частью синхронны литературным памятникам, и, если они и были истолкованы верно, то доказывают только то, что некоторые мифы были распространены.

Какое основание мы имеем для утверждения, что учтены всевозможные мифообразующие факторы, что и древнейшие мифы не подвергались у скандинавов историзации (без того, чтобы мы не сделали ошибки petitio principi)? В подобных случаях сравнительный метод, основанный на абсолютной, а не на относительной хронологии, чреват ошибками.

Восходящие к континентальным источникам случайные фрагменты мифов нельзя безоговорочно считать прообразами сходных скандинавских мифов. Сходство здесь свидетельствует лишь о параллельном развитии представлении, а не о заимствовании. Почему нельзя предположить, что в Песне об Инглингах не мифы подверглись "историзации", а наоборот, исторические или квазиисторические личности мифологизированы? Ведь это явление отчетливо прослеживается в поздней скальдике и нередко встречается в истории (12).

Историки, интересовавшиеся сакральными чертами власти скандинавских королей, иногда критически оценивали достоверность традиции. Они занимались преимущественно сагами, к которым, в противоположность большей части историков религии (13), относились с недоверием (14). Они, в частности, исследовали и политические стороны этой проблемы, вовсе не привлекавшие внимания историков религии. В этой связи в литературе справедливо указывалось, что нельзя игнорировать крайнюю слабость политической власти скандинавских королей. Поэтому носители ее не могли иметь в народной религии каких-либо черт благоговейного поклонения перед королем (15).

В силу изложенного, историки, даже если они и отмечали социальные и политические черты в сакральных институтах королевской власти, рассматривали их все же в сфере ограниченных и статичных понятий религиозного мира. Конечно, такой метод ограничивал возможности исследователя, так как вел к безоговорочному отрицанию существования сакральных черт королевской власти.

В фокусе споров находилась, однако, не социальная и политическая сторона сакральных черт короны, а вопрос о том, является ли достоверной родословная, возводившая королей к предкам-богам. Так как генеалогии с предками-божествами были составлены в большей части в христианский период, то спорным является, как отметил Хаук, вопрос о том, в какой мере в них отразились, дохристианские представления (16).

Вправе ли мы a limine отвергать возможность сохранения дохристианских представлений в источниках, возникших после христианизации? Не переоцениваем ли мы различий в культуре язычества и раннесредневекового христианства в интересах последнего? Наша точка зрения остается прежней, и о ней мы неоднократно заявляли. В раннем средневековье христианская концепция королевской власти использовала не только богословско-философские аргументы о боге как творце права и общественного порядка. Подобные взгляды мы найдем, например, у Исидора Севильского – интереснейшей фигуры переломного периода вестготской Испании (17). Однако эти взгляды были уделом лишь узкого круга интеллектуальной элиты. Более распространенным, особенно в придворной среде, было обоснование власти и достоинства королей аргументами чисто магического мышления и действия. Провозглашался тезис об особой связи короля и божества, от которой зависит благополучие народа. Эта связь короля и бога скреплялась магическими таинствами. Одним из них было помазание на царство (18). На протяжении столетий, начиная с Пипина Короткого, узурпировавшего титул "милостью божьей король" (19), королевская власть считалась священной даже в официальных документах папской канцелярии, пока спор об инвеституре не изменил статус королей (20).

Если для обоснования королевских атрибутов использовались мотивы Ветхого завета, то это не значит, что и до принятия христианства не существовало сходных, несомненно более примитивных представлений о связи божества с королем. Популярность некоторых библейских образов так же, как, например, канонизация многочисленных королей (21), могут также свидетельствовать о необходимости придать старым представлениям новые формы.

Мы не можем также согласиться с авторами, которые, исходя из исторической критики источников или учитывая социальный и политический уровень развития скандинавских стран, отрицают самую возможность возникновения всех аспектов сакральной королевской власти в этих странах.

Единственный выход из circulus vitiosus, в водоворот которого попала дискуссия, состоит в попытке поставить изучение проблем сакрального характера королевской власти на более широкую почву. Иначе говоря, необходимо изучение этих проблем на фоне процессов периода складывания государства в скандинавском обществе. Этим путем мы сумеем установить политические и идеологически" запросы королевской власти, и в особенности – тех королей, кто пролагал путь объединению своей страны. На этой основе мы и покажем, что придание королевской власти сакрального характера преследовало определенную цель.

Как известно, власть скандинавских королей была весьма ограниченной, как и власть ярлов, которых можно отнести к одной категории с королями, тем более, что некоторые ярлы в Норвегии и Швеции стремились захватить троп. На практике власть короля распространялась лишь на ту территорию, над которой он реально мог осуществлять свою власть. А это означало, что короли могли отнимать у других знатных вождей замки, захватывать своими дружинами земли и присваивать и свою пользу подати с бондов. Вероятно, короли и ярлы добивались своего господства при помощи походов викингов. Еще Снорри Стурласон, размышлявший о начале норвежского государства (хотя он не располагал почти никакой информацией), отмечал, что первоначально короли не обладали никакой территорией (22). Даже на более позднем этапе государственного объединения Норвегии Олаф Гаральдссон вынужден был бороться с фюльксконунгами Опленда, о чем повествуют скальды Сигват и Оттар (23). Римберт, также вполне надежный свидетель, писал, что короли Бирки должны были считаться со своими советниками (conciliarii) (24).

Такое положение полностью отвечает концепции королевской власти, господствовавшей еще столетия в христианском средневековом мире. Для изучаемой нами эпохи следует вспомнить строки Адама Бременского, который подчеркивал, что шведы "имеют королей древнего рода, но их сила зависит от решения народа" ("reges habent ex genere antiquo, quorum lamen vis pendet in populi sententio") (25).

Ясно, что короли, добивавшиеся усиления своих позиций (а такие стремления многократно засвидетельствованы), не могли удовлетвориться одними лишь военно-политическими мероприятиями. Не могли они ограничиться и экономическими основами своей власти при всем их решающем значении. Необходимо было одновременно использовать и идеологические средства, которые придали бы более прочную основу притязаниям королей на власть и гарантировали бы им повиновение населения, а также повинности народа. Иными словами, должна была возникнуть идея королевского владычества, надолго ставшая составной частью идеологии всего социального строя средневековья.

Попытаемся установить, каким условиям должна была соответствовать идея государя и каким должен был быть ее арсенал для гарантии принятия обществом королевской власти.

Видимо, среди различных условий, которым в начале средневековья должна была соответствовать идея государя, на одном из первых мест стоят те качества, которые отделяют короля от всех других людей.

О таком процессе (отразившемся, между прочим, во всякого рода визуальных отличиях) (26) свидетельствует в скандинавских языках и народная этимология слова "конунг". В эддической Песне о Риге эта этимология производит впечатление поздней, вероятно, она сложилась лишь в середине XIII в. (27).

Песнь о Риге выводит родоначальников сословий от разных матерей. Младшего сына ярла здесь зовут kong ungr. Это свидетельство того, что знатность происхождения играет решающую роль при возведении отпрыска рода на трон короля (28).

Это значение слова "konungr", если оно и заимствовано из вызвавшей столько споров этимологии древнегерманского слова "kuningar", с усилением политической власти некоторых "потомков рода" требовало нового объяснения. Однако оно могло быть и результатом пропаганды (в современном смысле), нацеленной на возвышение короля и на подчеркивание его исключительного положения в обществе. Стефан Чарновский определил эту пропаганду, как косвенную героизацию (29).

Элементы косвенной героизации содержатся и в попытках литературы раннего средневековья изобразить героев-королей легендарного прошлого. Вероятно, этим путем мы сумеем объяснить появление интереса к истории в придворной среде эпохи складывания государственных формирований. На таком интересе к истории основывалась, например, в Англии, поэзия скопов. Видимо, примером такого рода является и англосаксонская поэма "Странник" (Widsith) (30). Ее автор посещает будто бы резиденции королей, отделенных один от другого целыми столетиями. В Скандинавии, как известно, развилась þula. Поэт, þulr, читавший речитативом свои стихи, в латинских глоссариях обозначается orator (31) и, но всей вероятности, он был прямым предшественником скальда.

От þula и скопов не требовалось создать единую родословную конкретного царствовавшего короля. В обоих видах поэзии эти родословные перечисляют целый ряд сказочных королей, которые никак не связаны между собой.

Некоторые образы из прошлого германских народов были особенно популярны. К ним принадлежит, как известно, Теодорих. Руническая надпись на камне из Рек (Эстерётланд) содержит следующую строфу: "Теодорих, храбрый предводитель морских воителей, царствовал на побережье рейд(готов). Ныне он восседает на своем готском коне, со щитом на перевязи, первый из мерингов" (32). Остальная часть надписи нелегко поддается интерпретации (33). Для нас, однако, достаточно что Вемонд (Væmond), в честь которого его отец поставил камень и повелел высечь надпись, несомненно был молодым человеком и принадлежал к знати, о чем свидетельствуют размеры стелы, тщательное исполнение рун и вычурность строфы. Однако надпись не называет Вемонда потомком Теодориха, и стремился ли отец Вемонда захватить трон, мы не знаем.

Интерес к Теодориху в Эстерётланде не случаен. Он связан не только с поэзией, воспевавшей подлинные или сказочные деяния прославленных властителей. Королям, боровшимся за свой авторитет, необходим был живой пример, и они обращались к повелителям германских народов далекого прошлого для возвеличения идеи королевской власти как таковой – ее величия, храбрости, щедрости и ряда других качеств, связанных с личностью короля.

О необходимости такого примера свидетельствует Сага о Сверре (34) конца XII в. Из повествования о путешествии короля Сверре в Даларну мы узнаем, что далекарлийцы не только, оказывается, ничего не слыхали о королях, но даже не знают, что такое король вообще (35). Сказитель саги хотел этим показать примитивные условия Даларны. Если в XII столетии имелись люди, которым надо было объяснять, что такое королевская власть, то очевидно, что необходимость растолковывать это была за два-три столетия до того.

Общество, в больших или малых семейных общинах которого еще бытовали идеологические и хозяйственные связи (36), стремилось укрепить их, пусть даже искусственным путем убеждением в общности происхождения. Нарушение таких связей осуждалось как преступление, что можно видеть из Прорицания вёльвы (Vøluspá) (37) и из более поздних источников (38). С усилением стремлений к введению потомственной королевской власти героизация умерших государей гарантировала власть их потомкам.

Стремление к героизации предков отчетливо прослеживается на погребальных обрядах. Погребение с покойником оружия,

скота, лошадей, собак, утвари и даже рабов и рабынь призвано было, по представлениям о загробном мире, обслуживать умершего. И сооружение надгробий, особенно курганов, рунические камни в честь покойника, даже если он погиб в чужом краю, все это должно был б хранить память об умершем на пользу и славу живущим потомкам. Здесь перед нами яркий пример наделения умерших глубоко индивидуальными чертами (39).

Нет ничего удивительного, что в Песне о Хлёде ("Гуннской битве") распря сводных братьев Агантюра и Хледа за наследство происходит и из-за священных могил. Поэт говорит: "...На готской земле / могилы священные, / камень чудесный / в излучинах Данпа..." (40). Не исключено, что речь здесь идет о руническом камне. Спор за могилы предков понятен, если мы вспомним, какую роль играют гробницы в героизации государя.

В надписи из Спарлёза (Вестерётланд), датируемой рубежом VIII и IX вв. (к ее интерпретации мы еще вернемся) содержатся строки хвалебных слов в честь покойного короля Эйрика. Из одного выражения следует, что власть Эйрика распространялась до Уппсалы (41). Камень, украшенный орнаментом, вероятно, был священным, а повреждение надписи считалось святотатством. Римберт – источник, заслуживающий доверия, сообщает о религиозных обрядах, отправлявшихся на могиле короля Эйрика (42); По всей вероятности, речь идет о ритуальной трапезе. Возможно, что знатные вожди при жизни воздвигали себе гробницы, хотя в данном случае Сага о завладении землею (Landnámábók) не заслуживает особого доверия (43). Надписи, однако, подтверждают, что могущественные вожди воздвигали в свою честь рунические камни; так, например, поступил известный Ярлабанке в Швеции (первая половина XI в.) (44).

В этой связи понятно, что правовые действия, как, например, заседания тингов, охотно совершались в местах, которые историческая традиция связывала с могущественными королями (45). Курганы, высившиеся над местностью, в течение столетий вдохновляли поэтов, и скальды воспевали покоящихся здесь властителей.

Облюбованной в легендах местностью в Скандинавии была Уппсала. Это объясняется тем, что Уппсала лежит в центре Опленда – области Швеции, в которой процесс складывания государства протекал быстрее всего, и где еще в эпоху вендельской культуры политическая жизнь била ключом. Памятниками вендельской культуры являются величественные курганы, овеянные легендами. Норвежские короли, объединившие свою страну, приписывали себе родство с Инглингами – легендарными королями Уппсалы. Это заимствовано, как известно, из Песни об Инглингах Тьодольфа.

Тьодольфа интересовало прежде всего, какой смертью умерли короли-Инглинги и где они погребены. За чрезвычайно сложными метафорами поэтического слова автор Песни скрывает полное незнание исторических фактов об Инглингах (46). Но сквозь метафорику видны политические убеждения скальда, близкого к среде Гаральда Прекрасноволосого.

К анализу религиозных аспектов Песни об Инглингах мы вернемся позднее. Здесь мы укажем, что идея государя, использовавшая лишь перечисленные нами средства косвенной героизации, не могла достигнуть своих целей. Эта идея не гарантировала королям исключительного положения в обществе. В мире легенд, погребальных обрядов и рунических надписей, как и в политической жизни, с героями-королями соперничали знатные вожди.

Идея государя, которая могла бы гарантировать королям высший ранг, должна была обосновать исключительный характер власти короля, чтобы эта власть не могла быть присвоена никому, кроме него, и чтобы раздираемое нараставшими противоречиями общество безраздельно сплотилось вокруг короля. Аргументы, используемые королем, должны были смягчить эти противоречия и политически уничтожить возможных противников.

Арсенал средств, имевшихся в распоряжении короля, был не так уж мал. Исключительно важная роль здесь принадлежала, по-видимому, истории. Значение истории (мы оставим в стороне вопрос о возникновении идеи исторического сознания) заключалось в том, чтобы тенденциям раздробления общества противопоставить элементы, которые это общество в прошлом сплачивали воедино. Эти элементы история воскрешала и скрепляла общество эмоциональными узами. Вопрос о том, правдивы или вымышлены эти элементы, не имел никакого значении.

О старинных песнях (carmina antiqua) писал еще Тацит (47). Имели ли эти песни и религиозное значение – для нас несущественно. Важно, что они показывают примитивный уровень исторического мышления германских племен, о чем свидетельствует и ограниченность народных генеалогий у Тацита (48). Известно также, что при некоторых дворах заботились об исторических традициях. Характерно, что двое государей, стяжавших себе прозвище "Великий" – Альфред в Англии и Карл на континенте Европы, требовали, чтобы исторические данные были записаны. "Карл также повелел записать и сохранить для памяти варварские и древнейшие песни, в которых воспевались деяния и войны древних королей", – писал Эйнгард (49).

Популярность некоторых деятелей героического прошлого германцев объясняется не только стремлением показать наглядный пример величия королk