О. А. Смирницкая

СОФЬЯ СВИРИДЕНКО И ЕЕ "ЭДДА"

"Милостивый Государь! Получив от проф. Брауна

сообщение о выраженном Вами согласии

взять на себя издание моего перевода "Эдды",

если мои условия окажутся подходящими,

спешу обратиться к Вам с сообщением тех –

предполагаемых пока –

условий, которые я имею в виду".

Из письма С. А. Свиридовой М. В. Сабашникову 9 марта 1912 г.

I

С. Свириденко – автор первого в России полного перевода "Старшей Эдды"; до этого русский читатель вынужден был довольствоваться переводами или, точнее, переложениями отдельных эддических песней, по большей части имеющими самое косвенное отношение к оригиналу (1). У "Эдды" Свириденко – драматическая судьба. Труд этот был воспринят современниками как литературное событие и отмечен в 1911 г. главной премией Императорской Академии Наук. Первый том "Эдды" (мифологические песни) вышел в свет в 1917 г. в знаменитом московском издательстве Сабашниковых (2). Судьба второго тома долгое время оставалась неизвестной. Во всяком случае, М. И. Стеблин-Каменский, подготавливая к изданию в серии "Литературные памятники" новый перевод эддических песней, видимо, ничего не знал о его существовании (3). Это новое издание, казалось бы, навсегда отодвинуло "Эдду" Свириденко в прошлое, хотя у нее и после этого находились горячие почитатели и защитники.

Из нашего времени, как кажется, лучше видно значение перевода Свириденко. Может быть, обе русские "Эдды" просто должны стоять на разных книжных полках; место "Эдды" Свириденко не столько среди памятников древнеисландской литературы (о которых русский читатель имеет теперь разностороннее представление), сколько рядом с текстами, по-особому памятными в отечественной культуре.

О самой переводчице сохранилось не много сведений. Она родилась около 1880 г. Ее настоящее имя – Софья Александровна Свиридова, а Свириденко – литературный псевдоним. Но в литературных кругах, связанных в послереволюционные годы с издательством "Всемирная литература", она была известна как Жильберта (или Гильберта) Свиридова. Переводу "Эдды" суждено было стать центральным событием ее жизни. Ранние ее литературные опыты – две книги о "Кольце Нибелунга" Р. Вагнера и книжка для юношества "На Севере" – воспринимаются теперь как предварительные подступы к "Эдде" (4). От издания "Эдды" 1917 г. тянется нить и к ее последующей судьбе. В записной книжке А. Блока есть краткая пометка, датированная 10 декабря 1918 г.: "Браун о Свиридовой" (5). Мало что можно извлечь из этой пометки, но не исключено, что именно Ф. А. Браун, относившийся к Свириденко с неизменным участием, рекомендовал ее Блоку как переводчицу, которая могла бы быть полезна для "Всемирной литературы", вообще пытался как-то пристроить ее к литературной работе, в то время для нее почти недоступной. Отметим, что почти все документальные свидетельства о ее жизни первых послереволюционных лет происходят из архивов Блока. Судя по этим свидетельствам, Блок считал своим долгом, насколько возможно, поддержать Свириденко, не дать ей пропасть. С 1919 г. Свириденко сотрудничала во "Всемирной литературе" (6). В 1919-1921 гг. Блок редактировал для этого издательства ее переводы из Гейне (7) и в начале 1919 г. надписал ей строками из Гейне сборник своих стихов: "Schöne Wiege meiner Leiden, / Schönes Grabmal meiner Ruh!" (8). Блок сочувствовал Свириденко и ценил ее как всесторонне образованного переводчика, но в то же время, судя по его дневниковым записям, общение с нею было ему в тягость, "не украшало жизни", говоря его собственными словами (9).

Сохранилось девять писем Свириденко Блоку. Все они писаны в 1921 г. из лечебницы для душевнобольных "на Удельной" (10). "Удельная" была для нее не только лечебницей, но и приютом: другого приюта в это время у нее, кажется, не было. Все эти многостраничные письма заполнены сетованиями на нужду ("здесь одно мне спасение, когда перепадает покурить [...], а в промежутках голод доводит меня до обмороков"), просьбами о помощи, о "кусочке хлеба" ("верьте, что я сознаю, что значит такая просьба в наше время, отлично сознаю, но... голод пересиливает совесть"). Но есть в этих письмах и стихи:

Свободен стань от гнета тела,

Сбрось узы темные земли,

Из заповедного предела

Глаголу вечному внемли.

Сквозь мировое раздвоенье

Твое единственное я

Почует дивное биенье

Единой нити бытия.

Последняя запись из блоковского архива, касающаяся Свириденко, относится к июню 1921 г. Секретарь "Всемирной литературы" Е. П. Струкова пишет Блоку: "Передачи, хотя и нечастые, С. Свиридовой наладим" (11). Блок умер через два месяца; Свириденко – "после 1928 г.". Эту справку дает А. Е. Парнис в издании блоковского "Литературного наследства" (12). Я пыталась уточнить, на чем основаны приведенные сведения. Сейчас это, однако, уже не представляется возможным: судя по всему, источник, которым пользовался А. Е. Парниc; – устные рассказы о последних годах Свириденко, еще недавно ходившие в литературных кругах. Что-то о Свириденко доводилось слышать и мне (в частности, от ученого секретаря серии "Литературные памятники" Д. В. Ознобишина), но я тогда не заинтересовалась этими сведениями и их не записала.

Судьба же рукописи "Эдцы" складывалась следующим образом. Отзыв на нее в Академии дал Ф. А. Браун – первый авторитет в те годы в вопросах германской и скандинавской филологии (13). Браун еще в 1908 г. сочувственно отметил в альманахе "Вестник Европы" появление книги С.Свириденко "На Севере" (14). В отзыве об эддических переводах Свириденко содержится высокая оценка ее труда. По словам Брауна, переводчица обнаруживает "крайне редкое сочетание серьезной филологической эрудиции, исторического понимания, художественной чуткости и выдающегося формального таланта" (15). Отзыв заканчивается словами: "Я должен повторить, что считаю появление этого перевода крупным литературным событием. [...] Это своего рода литературный подвиг по массе затраченного труда, мастерству, трактовке формы и глубокому художественному пониманию" (16). Вместе с тем собственным очеркам Свириденко, по мнению Ф. А. Брауна, недостает беспристрастности и исторической перспективы: "На всех них лежит печать того горячего, почти страстного увлечения, с каким переводчица принялась за свою работу и провела ее. [...] Автор (как указывается им самим) подходит к песням "Эдды" как к законченным художественным произведениям и старается их понять как бы с точки зрения абсолютной, чисто художественной и человеческой, не вдаваясь в разбор их исторического сложения и иногда исходя в оценке их этического содержания из понятий современного человека о добре и зле" (17). Заметим эти слова.

Именно Ф. А. Браун рекомендовал перевод вниманию М. В. Сабашникова. Видимо, он предполагал взять на себя и написание научной статьи, призванной уравновесить эмоциональный слог переводчицы и внести должный академизм в издание литературного памятника. Во всяком случае, С. Свириденко в своей переписке с М. В. Сабашниковым неоднократно упоминает об этой статье как о деле решенном, а ее введение к книге начинается словами: "В статье профессора Ф. А. Брауна, предпосылаемой моему труду, читатель найдет..." (18). Статья Брауна в опубликованной книге, однако, отсутствует, и мы теперь можем только гадать, что послужило тому причиной. Из писем Свириденко М. В. Сабашникову, хранящихся в Отделе рукописей РГБ (Ф. 261. Картон 6. № 20), мы узнаем, что книга сразу же была принята в производство. Первоначально предполагалось, что все песни "Эдды", мифологические и героические, выйдут в одном томе и не позже конца 1912 г. Но работа над изданием затягивалась, отчасти из-за затруднений, создаваемых самой переводчицей. Так, она проявляла крайнюю неуступчивость во всем, что касалось особых литер для транслитерации древнескандинавских собственных имен (имена Heriann, Geirrøðr, например, передавались ею как Гэрйан, Гэйррёдр), особой системы отступов при печатании стихотворного текста (разгадка этой системы – в изобретенных ею метрических приемах, воспроизводивших, по ее мнению, "размер оригинала"), наконец, особого расположения на странице подстрочных примечаний ("выносок"). Детально и неоднократно обговаривались и вопросы гонорара.

Словом, перевод в конце концов был разделен на два тома, и первый том, как уже упоминалось, вышел в свет в 1917 г. В ноябре того же года издательство Сабашниковых и квартира самого М. В. Сабашникова, находившаяся в том же доме на Тверском бульваре, сгорели во время уличных боев в Москве. О судьбе второго тома в литературной среде ходили разные слухи. Предполагали, что он погиб, но высказывалось также предположение, что он хранится в семье Сабашниковых. Симптоматично, однако, что вплоть до недавнего времени не было предпринято практических шагов по отысканию второго тома. История свириденковской "Эдды", как и судьба самого издательского дома М. и С. Сабашниковых, на долгие годы ушла в область предания, на этот раз в основном московского предания. "Эдда" запомнилась как последнее из знаменитых изданий серии "Памятники мировой литературы" в издательстве Сабашниковых.

Лишь во второй половине 80-х годов предание это стало приобретать осязаемые черты. Трудами дочери М. В. Сабашникова, писательницы Н. М. Артюховой, и его внучки Т. Г. Переслегиной вышла в свет книга его "Воспоминаний" (19). "Краткий указатель имен" содержал и искомую справку: "В архиве Сабашниковых хранится экземпляр перевода С. А. Свириденко второй книги "Эдды" – 'Песни о героях'" (20). Немного позже фигурой Свириденко – интерпретатора Вагнера и переводчика вагнеровских либретто – заинтересовался харьковский музыковед Г. И. Ганзбург. Он, насколько мне известно, и был первым читателем рукописи, в целости и сохранности пребывавшей в Отделе рукописей Ленинской библиотеки (РГБ) – в архиве М. В. Сабашникова (Ф. 261. Картон 12. № 1). В рукописи второго тома "Эдды" 496 страниц, частью машинописных, частью (пространные постраничные комментарии) написанных рукою Свириденко – ее характерным твердым и прямым почерком. На папке рядом с автографом М. В. Сабашникова имеется приписка Н. М. Артюховой: "Надпись сделана в начале войны. Михаил Васильевич особенно берег эту рукопись и осенью 1941 г. сдавал ее на хранение – в библиотеку или в музей".

М. В. Сабашников умер в феврале 1943 г. – от последствий ранения, полученного им во время бомбардировки 5 ноября 1941 г. В его "Воспоминаниях" есть запись, касающаяся "Эдды" Свириденко. Михаил Васильевич рассказывает, что мировая война застала его со всей семьей в Германии. С большим трудом удалось ему добраться до России. В свой первый вечер в Москве он пошел в Государственную Думу узнать новости.

"Я пробыл в Думе весь вечер, стараясь разобраться в том новом, что делалось в связи с открытием военных действий, и соображая, что мне самому предпринять. Когда я вернулся поздно ночью домой, все уже давно спали. В кабинете на письменном столе я нашел ворох бумаг, принесенных из конторы, нераспечатанные личные мои письма и поступившие в издательство рукописи. Толстая папка с давно ожидавшимся переводом "Эдды" привлекла мое внимание; спать не хотелось, и я погрузился в чтение стихов Свириденко" (21). Но от чтения Сабашникова отвлекают телефонные звонки: знакомые требуют, чтобы он рассказал им о позиции германских социал-демократов в рейхстаге. Чтобы отвлечься, Михаил Васильевич вновь принимается за рукопись: "Мне захотелось вспомнить поразившее меня только что при просмотре рукописи "Эдды" четверостишие. Я вернулся в кабинет и прочел:

В меру быть мудрым для смертных уместно,

Многого лучше не знать.

Редко тот радостен сердцем, чей разум

Больше, чем надо, узнал (22).

[...] Сейчас, спустя двадцать лет после той ночи, найдя вновь и выписав это четверостишие, могу только прибавить, что действительно безумно трудно было бы пережить все, мною до сего описанное, а тем более все, после сего пережитое, если бы вперед знать, что нас ожидает" (23).

II

"Скальд и бард одно и то же,

по крайней мере – для нашего воображения".

А. С. Пушкин

Но почему именно С. Свириденко суждено было стать первооткрывательницей "Эдды" в России? Ведь на протяжении всего XIX века русские писатели и филологи интересовались скандинавскими древностями, а иные древнеисландские памятники (среди них "Прорицание вёльвы") не только многократно переводились, но и породили целый слой культурно-исторических реминисценций внутри русской литературы. Материалы книги Д. М. Шарыпкина "Скандинавская литература в России", а также библиографического указателя по исландской литературе Б. А. Ерхова весьма поучительны с этой точки зрения (24).

Отправным пунктом для нижеследующих заметок может послужить мысль, высказанная Д. С. Лихачевым. В статье, полемически направленной против евразийских идей, он, среди прочего, пишет, что для русской культуры более знаменательна ось Север-Юг: "С юга, из Византии и Болгарии, пришла на Русь духовная европейская культура, а с севера другая языческая дружинно-княжеская военная культура – Скандинавии. Русь естественнее было бы назвать Скандовизантией, нежели Евразией" (25). Речь в работе Лихачева идет о культурных импульсах, полученных в начальные века истории русского государства, и вместе с тем – о некоторых исторических константах, проявлявшихся в той или иной форме в разные эпохи. Предлагаемое рассуждение преследует гораздо более ограниченные цели. Мы коснемся лишь сравнительно узкого, хотя и значимого течения русского общественного сознания – определенных умонастроений образованной части русского общества XIX в. И в формировании этих умонастроений ось Север-Юг действительно заняла немаловажное место. Древняя Скандинавия антитетически противопоставлялась в них официальному ("византийскому") православию или, при несколько ином повороте "стрелки", классицистическому Риму и классическому образованию. Этот момент антитетичности особенно существен: обращение к Скандинавии в большей или меньшей степени мыслилось как вызов общепринятой норме и выход за пределы официальной культуры.

Конечно, не только в России скандинавский Север виделся в романтическом свете. Но для русского "скандинавизма" определяющую роль сыграли наши собственные связи и счеты со Скандинавией. Заметим, что отношение русской культуры к Скандинавии было при этом всецело эгоцентрическим: Скандинавия интересовала нас не как таковая, а какою она представляется из России. Представлялась же она в двояком и постоянно колеблющемся освещении: с одной стороны, как область, издавна связанная с Россией, как страна, нам соседская и сопредельная, с другой же стороны – как область, находящаяся за пределами ясного видения, как иной, запредельный и непостижимый мир. Она манила к себе как "хаос родимый", в который срывается древнейшая русская история. Говоря словами Ф. И. Буслаева, "мы, русские, с малых лет привыкли к мысли о каких-то темных, в доисторическом отдалении теряющихся связях древней Руси со Скандинавией" (26). Но виделась она и как мир, обступающий Россию с Севера, начинающийся сразу за "гранитной полосою" Петербурга. История и география слабо различались в этом видении. Взгляду русского офицера, побывавшего в Финляндии (герой прозаической поэмы К. Н. Батюшкова), открываются финские дебри, он слышит завывание ветра, "резкий крик плотоядной птицы"; "сыны диких лесов", некогда здесь обитавшие, пили кровь из черепов поверженных врагов (27).

Критик (Л. Н. Майков), комментировавший поэму Батюшкова в 1885 г., объясняет эту фантастическую картину тем обстоятельством, что у Батюшкова "не было ни способов, ни времени" ознакомиться с истинной Финляндией. Она для него собирательный образ Севера, а картина заимствована из описания Северной Америки в сочинении французского естествоиспытателя Бернара Ласепеда (28). Современный критик, Д. М. Шарыпкин, приводящий в своей книге этот комментарий

Майкова, не вполне с ним согласен. Он полагает, что дело не в отсутствии у Батюшкова достоверных сведений о северной окраине России, а в том, что тот "желал воссоздать местный колорит Финляндии во всех реальных деталях (выделено мною. – О. С.), как они виделись русскому поэту-романтику сквозь призму культурно-исторических и литературных реминисценций" (29). Это – тонкое замечание, несмотря на некоторую парадоксальность формулировки. Д. М. Шарыпкин ссылается и на другое сочинение Батюшкова, из которого следует, что поэт имел возможность составить себе и более достоверное представление о современной Скандинавии, но она разочаровала его, и он от нее отвернулся. В письме Д. П. Северину (1814 г.) он писал: "Итак, мой милый друг, я снова на берегах Швеции,

В земле туманов и дождей,

Где древле скандинавы

Любили честь, простые нравы,

Вино, войну и звук мечей.

Теперь полночные цари

Курят табак и гложут сухари,

Газету готскую читают

И, сидя под окном с супругами, зевают" (30).

Читая эти строки, написанные в начале XIX в., мы лучше поймем, почему в конце века в России так полюбят Г. Ибсена. О. Мандельштам писал о "Гедде Габлер": "Из маленькой Норвегии пришла к нам эта комнатная драма. Фотографы. Асессоры. Смешная трагедия потерянной рукописи. Аптекарю из Христиании удалось сманить грозу в профессорский курятник и поднять до высот трагедии зловеще-вежливые препирательства Гедды и Брака" (31).

Можно возразить, что безоглядно-романтическое воспевание дикой и вольной Скандинавии с ее скальдами и героями, пьющими мед или кровь из черепов поверженных врагов, – это удел поэтов, от Батюшкова до Бальмонта. Но в том и состояла суть русского "скандинавизма", что ему едва ли не в равной мере были подвержены поэты и публицисты, а также исследователи. Эмоциональная оценка, в том числе и со знаком "минус", опережала анализ, "застилала взгляд" в работах, касающихся древней Скандинавии. В статьях публицистов она заострялась в идеологию (борьба норманистов и антинорманистов); в трудах филологов принимала вид замечательно устойчивых научных предрассудков. Памятуя о том, что "предрассудок – он обломок древней правды...", мы не станем, с современных позиций, относиться свысока к этим предрассудкам, а попытаемся вникнуть в них как в характерное проявление скандинавского мифа на русской почве.

Подобно тому как в мифе существуют архетипы, но не оригиналы, т. е. все тексты, в которых находят выражение соответствующие представления, принципиально равноправны для мифологического сознания, так и творцы нашего скандинавского мифа, в сущности, не задавались мыслью об оригиналах. Допускалось, что переложение переложений древнеисландских текстов сохраняет каким-то образом их истинность и свежесть. Так, Пьер Анри Малле поместил в своей "Истории Дании" (сер. XVIII в.) вольное переложение скальдических стихов Харальда Сурового (gamanvísur – "висы радости"; в отечественной традиции "Песнь Харальда Храброго"), Переложение Малле было позже переложено анонимным поэтом былинным слогом ("Корабли мои как объехали...") (32). Стихи эти получили популярность, и Харальд Храбрый, тоскующий 6 "русской девице" – княжне Елизавете Ярославне, стал героем многих наших поэтов. Современный критик оценивает стихи из "Иппокрены" вполне в духе скандинавского мифа: "Так в русскую литературу вошла скальдическая поэма. От ее древнеисландского стиля и колорита мало что осталось, но все же больше, чем в переводе Малле. Там поэма о Гаральде – куртуазная "ода", в русских же переложениях – это "песня", петая древним русским складом, имеющим более близкое строфическое соответствие скандинавскому оригиналу. [...] Для Малле сама тема "Оды" – чистая экзотика, а для русского переводчика "Песня" проникнута героическим духом отечественной истории" (33). Убеждение, что скальдическая поэзия представляла собой изначально народные песни, простые и исполненные глубоких чувств, на долгие годы укоренилось в отечественной скандинавистике и нашло себе место в энциклопедических статьях и научных исследованиях нового времени.

Скандинавский миф русской культуры закономерно исключал критику источников. Мы не найдем ее даже в работах наиболее критически мыслящих (в других областях!) филологов. При этом предпочтение сплошь и рядом отдавалось наименее достоверным, легендарным сведениям. О древнескандинавской жизни судили преимущественно по эддическим песням (воспринятым из любительских переводов и пересказов), отрывкам из Саксона Грамматика и сагам о древних временах. Саги об исландцах оставались далеко за горизонтом наших интересов. Выдающийся филолог Ф. И. Буслаев, трактуя в своей уже цитированной статье о скандинавском быте, сажал богов, образно говоря, за один стол с героями и историческими лицами. Он писал, например: "Не менее любопытные точки соприкосновения нашей старины со скандинавскою находим и в пище. Мясо жарили на углях или варили в котле. Первое предпочиталось. Герои "Эдды", Волундр и Атли, сами пекут себе мясо на углях. Кроме говядины и зверины в древности употреблялась и конина. Наш Святослав, как истый скандинавский герой, не брал с собою в поход котла, не варил мяса, но по тонку изрезав конину, зверину или говядину, пек на углях и ел. [...] В древности употреблялись вместо чаши черепа убитых врагов. Это опять напоминает нашего Святослава" (34).

Скандинавский миф, по определению, не делал различий между наукой и поэзией. Герои, заведомо не имеющие исторических прототипов, трактовались как реальные лица. Так, Я. Грот, широко осведомленный филолог и прекрасный переводчик, предпосылает своему переводу "Саги о Фритьофе" Э. Тегнера обширный "Очерк быта, религии и поэзии древних скандинавов" (это&