Е. А. Рыдзевская

О РОЛИ ВАРЯГОВ В ДРЕВНЕЙ РУСИ

Вопрос о варягах принадлежит к числу наиболее спорных в области изучения ранней русской истории. В течение почти двух веков по поводу него велись нескончаемые споры. В XVI-XVII вв. в русских летописях и других письменных памятниках мы уже видим ученые гипотезы о происхождении Руси и о возникновении Русского государства. Научное изучение варяжского (или норманского) вопроса как особой проблемы началось в XVIII в. в Академии наук, основанной в 1724 г. В ней работали на первых порах преимущественно немецкие ученые. Среди них Г.-З. Байер (1694-1738 гг.) первый научно разработал норманскую теорию происхождения Руси и Русского государства; в 1749 г. в пользу псе высказался и Г.-Ф. Миллер, основные положения которого вызвали опровержение со стороны великого русского ученого М. В. Ломоносова (1711-1765 гг.). В отношении М. В. Ломоносова к трактовке этого вопроса немецкими учеными выразился протест русского национального чувства, вызванный временем Бирона. В противовес норманскому происхождению варягов и Руси, на котором настаивали авторы-немцы, М. В. Ломоносов выдвинул наметившуюся в русской историографии еще в XVI в. гипотезу не автохтонного происхождения славян – Руси на территории России, а прихода их из Восточной Пруссии, с Немана. С М. В. Ломоносова начинается полемика по варяжскому вопросу, постепенно осложнявшаяся новыми гипотезами и привлечением нового материала. Почти одновременно появилась и финская гипотеза, представителями которой являются В. Н. Татищев (1686-1750 гг.) и И. Н. Болтин (1735-1792 гг.). У И. Н. Болтина интересно опровержение дикости Древней Руси и указания на обширные культурные связи Восточной Европы. До конца XVIII в. в русской исторической науке норманская школа оставалась господствующей. Наиболее ярким выражением ее являются труды А.-Л. Шлёцера (1735-1809 гг.): в них мы видим и норманское завоевание диких славянских племен, и принесение цивилизации и гражданского устройства из Скандинавии, и т. д. Противником норманской теории выступил в первой половине XIX в. Г. Эверс (1781-1830 гг.), поставивший вопрос о черноморской Руси и о значении хазар в начальный период русской истории. Антинорманисты вообще выдвигали не только значение автохтонного славянского элемента, но и целого ряда влияний – хазарского, угорского, полабско-славянского, иранского. В этом их преимущество перед норманской школой с ее узким и односторонним историческим кругозором. Но одно дело, когда указывают на связи восточных славян с соседями и на возможное влияние со стороны этих последних, а другое – когда просто подставляют вместо излюбленных норманистами скандинавов какую-нибудь другую народность и ведут от нее и древнерусскую культуру, и общественный строй, и государство, не считаясь с конкретными условиями существования и развития и той, и другой стороны.

В начале XIX в. Н. М. Карамзин (1766-1826 гг.) принял норманскую теорию, правда – в несколько умеренном виде, и связал ее с той монархической тенденцией, которой проникнута его "История государства Российского". Многие другие авторы XIX в., русские историки и ориенталисты, шли по пути норманской школы и отыскивали следы норманского влияния в разных областях древнерусского общественного устройства и культуры. Среди них одним из крайних норманистов является М. П. Погодин (1800-1875 гг.), высказывавшийся, между прочим, в пользу германского происхождения Русской Правды. В течение первой половины XIX в. в качестве антинорманистов выступали М. Т. Каченовский (1775-1842 гг.) и Н. А. Полевой (1796-1846 гг.), применявшие сравнительно-исторический метод к изучению ранней русской истории и подходившие критически к первоисточникам, правда, впадая при этом со своей стороны в некоторые крайности. Отвергая идеализацию норманнов как основателей Русского государства и их господство почти во всех областях древнерусской жизни, некоторые ученые этого направления считали необходимым ставить вопрос о варягах отдельно от вопроса о Руси (М. А. Максимович, Ю. И. Венелин). Наиболее вескими и логическими являются возражения норманистам со стороны знаменитого русского историка С. М. Соловьева (1820-1879 гг.), хотя он и не выступал как деятельный участник в этой полемике. В области старой исторической науки взгляды Соловьева и его доводы ближе всего подходят к нашей современной концепции варяжского вопроса.

Большую поддержку норманской школе оказал А. А. Куник (1814-1899 гг.) своим солидным научным трудом "Die Berufung der schwedischen Rodsen durch die Finnen und Slawen", Bd. I-II, вышедшим в 1844-1845 гг., и некоторыми другими исследованиями.

В этот же период на варяжский вопрос не могли не реагировать западники и славянофилы. Это было время наиболее горячих споров между ними как представителями двух противоположных направлений русской общественной мысли и исторического мировоззрения. Славянофилы, сторонники самобытности развития русской народности, были, конечно, противниками норманской школы. С середины XIX в. начинается более разностороннее и углубленное изучение Древней Руси, Что касается специальной полемики по варяжскому вопросу, то большое значение имели работы антинорманистов С. А. Гедеонова (1818-1878 гг.) и Д. И. Иловайского (1832-1920 гг.); последний был сторонником автохтонности славянской черноморской Руси. По мере того как полемика разрасталась и усложнялась, возникали новые гипотезы; из них одни являются натянутыми, неправдоподобными и просто ненаучными; другие намечали в отдельных подробностях верный подход к изучаемому материалу; третьи, наконец, сводятся, как это бывало и раньше, к исканию начала Руси среди соседних со славянами племен (например, литовская теория Н. И. Костомарова в его работах 60-х годов). По линии вопроса о черноморской Руси и о тавро-скифах византийских авторов идут чрезвычайно интересные исследования знаменитого византиниста В. Г. Васильевского (80-е и 90-е годы XIX в.). Следуя пути, намеченному А. А. Куником, А. С. Будилович пытался обосновать готское происхождение Руси как народа и государства, а также самого термина "Русь". Но эта гипотеза была опровергнута с лингвистической и исторической стороны.

В Западной Европе в 70-90-х годах варяжским вопросом занимался целый ряд исследователей, среди которых наиболее выдающимся был датский филолог В. Томсен (1842-1927 гг.). Томсен пересмотрел эту проблему с исторической и филологической точки зрения; он является одним из наиболее видных и авторитетных представителей норманской школы, в общем – в духе А. А. Куника, с которым он расходился в отдельных подробностях. Труды В. Томсена, как и исследования А. А. Куника, благодаря своей большой обоснованности и солидному научному аппарату, значительно содействовали укреплению позиций норманской школы. Как в русской, так и в заграничной научной литературе в дальнейшем уже не появляется капитальных трудов по норманскому вопросу; выходит несметное множество статей, монографий, заметок, касающихся отдельных его деталей; им занимаются в той или иной мере все авторы, работающие по древнерусской истории в полном ее объеме, хотя бы и не задаваясь целью исследовать его специально. Много внимания уделяется восточным и византийским источникам и, наконец, в широкой мере привлекается археологический материал. Во всей этой громадной литературе получают выражение новые точки зрения, новые попытки решения вопроса, но в сущности продолжается старый спор между норманистами и аптинорманистами в том измененном виде, какого он не мог не принять по мере дальнейшего развития русской и западноевропейской исторической науки и расширения того круга материалов, которыми она пользуется. Так, линию норманистов продолжал А. А. Шахматов в связи со своими детальными и углубленными исследованиями русской летописи. Шведский филолог Р. Экблом пересмотрел вопрос о терминах "варяг" и "русь" на основании русской топонимики, преимущественно – Новгородского края. Этот автор, как и громадное большинство других заграничных ученых, писавших за последние 30-40 лет, всецело стоит на точке зрения основания норманнами Русского государства, их колонизации на Руси и т. д.

Но здание, с большим искусством возведенное А. А. Куником и В. Томсеном, оказалось далеко не неуязвимым. Параллельно с разработкой их наследия идет и другое течение, продолжающее в общем дело антипорманистов или, до крайней мере, одну из его сторон, поскольку представители этого направления принимают автохтонность славян-руси и их культуры в Восточной Европе. Археологические исследования все более расширяли знание материальной культуры восточных славян; исследователи убеждались в том, что она имеет местные корни и сложилась не под влиянием заморских выходцев – скандинавов, а значительно раньше их появления на Руси в IX в.

Если эти основные положения, подтверждаемые археологическими данными, являются неоспоримыми, то нельзя сказать того же о филологических исследованиях рассматриваемого нами позднейшего периода изучения норманского вопроса. На основании филологических соображений строились и в русской, и в заграничной научной литературе совершенно фантастические теории, как, например, относительно тюркского происхождения термина "русь", основания Русского государства франками или – еще лучше – возведение термина "варяг" при помощи арабского языка к слову "орангутанг" (не более не менее, как в 1911 г.).

Наша новая советская историческая наука получила таким образом варяжский вопрос в наследство от прежней в весьма осложненном и запутанном виде. За 200 лет эта научная проблема во многих отношениях расширилась и обогатилась положительными данными, новым и ценным материалом и т. д., но окончательное решение вопроса очень мало продвинулось. С одной стороны, устарелые догмы норманской школы так и не были решительно опровергнуты, а с другой – продолжалось обрастание всякими нелепостями проблемы, и без того чрезвычайно сложной и тяжеловесной. В деле ее пересмотра и переоценки русская историческая наука нашего времени не является продолжательницей ни того, ни другого из двух противоположных направлений, очерченных здесь выше: она ставит вопрос совершенно иначе. В том, что она прежде всего отрицает преувеличенное значение, которое норманисты придавали скандинавам, казалось бы, намечается ее преемственная связь с антинорманистами. В действительности же самый подход ее к опровержению норманизма совершенно иной, чем у них. В наше время возможна правильная и объективная оценка сильных и слабых сторон обоих этих направлений, уже отошедших в прошлое русской историографии, использование того, что было в них положительного, и полная независимость от них в дальнейшей работе.

Среди материала, па котором основывались научные споры былого времени, более всего привлекала внимание летописная легенда о призвании варяжских князей. Норманисты принимали ее не критически и видели в ней главную опору своего основного положения о происхождении Русского государства. Между тем теперь можно считать установленным, что эта легенда заключает в себе и некоторые исторические черты и тенденциозное сочинительство летописца. Историческая ее основа сводится к следующему: набеги норманнов на славянские и финские племена и взятие с них дани; борьба местного населения с заморскими разбойничьими дружинами; междуплеменные распри, свойственные той стадии развития, на которой стояли эти племена. При таких условиях вполне возможно приглашение одних скандинавских дружин как военной наемной силы для борьбы с другими, соплеменными им же, или с соседними местными племенами. Все это было использовано в XI в. летописцем для историографической схемы, в которой он хотел выдвинуть княжескую династию Рюриковичей, построить ее генеалогию и обосновать власть этих князей как прямых потомков первых правителей на Руси. Династию Рюриковичей нельзя считать чисто скандинавской по происхождению, но этот этнический элемент в нее, несомненно, входил, связи со скандинавским Севером у нее были, варяжские дружины занимали видное место в военном окружении князей IX-XI вв., а это и дало летописцу материал для той тенденциозной династической концепции, которая лежит в основе его изложения ранней русской истории. Три брата, которых он выводит из-за моря, – широко распространенный эпический мотив, но сама летописная легенда о призвании князей-правителей взята в целом, во всяком случае, не из народного предания. Имена Рюрика и Трувора вполне удовлетворительно объясняются как скандинавские – Hrærekr и Þórvarðr; менее ясно Синеус. Очевидно, это имена каких-то действующих на Руси варяжских вождей, о которых больше никаких сведений не сохранилось. За последнее время пытались, следуя фантастической гипотезе старого норманиста Ф. Крузе (1790-1866 гг.), отождествить Рюрика с одноименным ему датским вождем IX в., действовавшим главным образом во Фрисландии, но эта попытка лишена каких бы то ни было оснований и не заслуживает внимания историков.

Теория основания Русского государства норманнами опровергается, конечно, не только в результате критического анализа легенды о призвании, построенной летописцем аналогично тому, как это делали и авторы западноевропейских хроник в подобных же случаях. В отношении так называемого норманского завоевания паша современная историческая наука приходит к выводу, что оно было весьма относительным. Значение его сильно преувеличивали в прежнее время даже авторы, не проявлявшие себя как ярые норманисты. Походы скандинавов на Русь, начавшиеся в конце VIII – начале IX в., являются разбойничьими набегами, которые в это время довольно трудно отделить от торговых предприятий. Отдельные дружины со своими вождями во главе шли на Русь с целью взятия дани, захвата пленных и освоения великих водных путей – сначала волжского, а несколько позднее и днепровского. По мере того как местное население привыкло обороняться от набегов, торговые отношения, от которых на первых порах дело очень легко переходило к нападениям и грабежам, стали преобладать над разбоем и более или менее стабилизироваться. Одновременно с этой стороной деятельности скандинавов на Руси большое значение имела для них и другая, а именно: наемная военная служба у русских князей. В русских летописях и скандинавских текстах дошло до нас немало указаний на отдельных дружинников и на целые отряды, приходившие с этой целью на Русь. Основание норманнами целого ряда княжеств на ее территории и объединение их под властью одной княжеской династии, как это представляли себе многие прежние историки, сводится, в сущности, к участию их как военной силы в борьбе, которой сопровождался этот процесс, а не к какой-нибудь организационной деятельности, затрагивающей внутренний строй древнерусского общества. Киевское государство, та варварская империя Рюриковичей, о которой говорит К. Маркс, и складывающиеся в ее время феодальные отношения – результат местного социально-экономического развития, а не какого бы то ни было решающего воздействия извне.

Нельзя заниматься норманским вопросом без самих норманнов, а общественный строй скандинавских пародов эпохи викингов и является как нельзя более веским доказательством ложности теории основания ими Русского государства и убеждает нас в слабости их значения для того процесса феодализации древнерусского общества, который отмечает собою рассматриваемую нами эпоху. Скандинавы эпохи викингов стояли приблизительно на той же ступени общественного и культурного развития, как и восточные славяне. Походы викингов на Западную и Восточную Европу с конца VIII в. были результатом не каких-нибудь внешних обстоятельств или особых свойств характера северных германцев, т. е. скандинавов, а внутреннего процесса разложения родоплеменного строя, выдвижения знати и вождей, перехода от территориальной общины и военной демократии к феодализму. Морские походы, пока еще примитивно организованные и сохранявшие в своей организации черты военной демократии, были и для вождей, стоявших во главе их, и для рядовых участников внешним выходом из внутреннего общественного кризиса. Никаких "государственных начал" и сложившегося государственного строя скандинавские пришельцы с собой на Русь не приносили и не могли принести по той простой причине, что и у них самих все это находилось лишь периоде становления. Та примитивная организация военных дружин и торговых предприятий, с которой они приходили на Русь, обладая при этом большим опытом, смелостью и предприимчивостью в своем деле, могла иметь значение в соответственных областях жизни Древней Руси, но и только; послужить основой государственного строя она по своему существу не могла. Предполагать, что норманны увеличили своим притоком численность и силу тех слоев древнерусского общества, которые быстро феодализируются у нас на глазах в течение киевского периода русской истории, также совершенно неосновательно, так как феодальные отношения и феодальный способ производства не вносятся ни в какое общество извне, а вырастают на местной социально-экономической основе. Появление и деятельность скандинавских дружин на Руси никаких коренных изменений в способе производства и его развитии не произвели и не могли произвести. Если уж говорить хотя бы условно о норманском завоевании, то оно во всяком случае относится к той разновидности завоевания вообще, которая не затрагивает способа производства в стране и ограничивается только данью (К. Маркс).

Многие сходные явления и параллельные черты в разных областях общественного строя, быта, права, культуры и т. д. объясняются не заимствованием у скандинавов, а одностадиальностью древнерусского и древнескандинавского общества в эпоху викингов – одностадиальностью, о которой мы говорим, конечно, учитывая целый ряд неодинаковых условий и особенностей с той и с другой стороны. Таких параллелей и аналогий скорее даже найдется больше, чем полагали самые разные норманисты, неизменно усматривавшие в подобных явлениях прямое заимствование. 'Культурные связи с норманнами у Древней Руси, конечно, были, и притом весьма оживленные: не случайно то, что ни в одной западноевропейской литературе мы не находим следов сношений с Русью в столь разнообразных по своему характеру и содержанию памятниках, как в древнескандинавской – рунические надписи, саги (исторические и сказочные), поэзия скальдов, "правды", географические и исторические сочинения. Все эти данные далеко не полны и не удовлетворительны с точки зрения историка, ищущего новые первоисточники для изучения Древней Руси, но они представляют тем не менее немалый интерес и свидетельствуют, во всяком случае, о тесных связях в течение нескольких веков между скандинавскими странами и Гардар или Гардарики, как там называли в древности нашу страну.

Касаясь пересмотра норманской проблемы в нашей современной науке и его результатов, необходимо отметить, что в буржуазной, в частности скандинавской, научной литературе старый норманистский тезис об основании Русского государства превратился в догмат, в застывшую формулу, которую повторяют безо всякой критики не только авторы, консервативные по своим научным воззрениям и методу. Даже те ученые, за которыми вообще нельзя не признать способности к здравому критическому подходу к историческим вопросам и уменья освещать их по-новому, попадают па мертвую точку, как только дело дойдет до основания Русского государства, и останавливаются на ней или, вернее, не останавливаются, не пересматривают критически тезис, превратившийся в какой-то фетиш. Между тем их же исследования по эпохе викингов, а прежде всего тот самый материал, то первоисточники, над которыми они работают, являются весьма показательными и убедительными в смысле опровержения устарелых положений норманской школы.

В области рассматриваемой нами здесь проблемы наряду с вопросом о возникновении Русского государства появился с течением времени и другой – о норманской колонизации на территории Древней Руси. В зарубежной литературе он особенно выдвинулся за последние 20-30 лет. В первую очередь для него используется археологический материал: каждый факт наличия норманских вещей в погребении или в составе случайной находки принимается как лишнее доказательство широкой норманской колонизации на Руси. В действительности же археологические данные при более осторожном и критическом подходе к их показаниям подтверждают это не более, чем все остальные источники, которыми мы пользуемся.

Нет ни малейших указаний на занятие заморскими пришельцами незаселенных территорий, на расчистку и обработку не тронутых культурой земель, освоение их природных богатств и т. д. Что касается районов заселенных, то и здесь их интересовало иное: на первых порах – грабеж и дань, а в дальнейшем – те торговые отношения, которые связывали их с местными городскими центрами. Целью не менее важной и заманчивой для их наемной военной службы на Руси было не приобретение земельных владений, а жалованье и добыча (вассалитет без ленных отношений. – К. Маркс). Несомненно, что они не только часто бывали в нашей стране в IX-XI вв., но и поселялись там в отдельных случаях; так, например, было в Ладоге, в Новгороде, в Киеве, в смоленском Гнездове. У них, вероятно, имелись и другие, менее значительные опорные пункты для их торговых предприятий, где они бывали из года в год или жили подолгу. Но все это еще далеко не колонизация с вытекающими из нее последствиями. Даже зарубежные сторонники скандинавских колоний на Руси вынуждены признать, что скандинавы рано и быстро слились с местным населением и как этнический элемент растворились в нем. Но и самый процесс этот ограничивался, с одной стороны, высшим и средним городским слоем, а с другой – княжеско-дружинной средой. Конечно, те варяжские дружинники, которые прочно оседали на Руси, получали от своих князей и земельные владения; трудно себе представить, например, чтобы князья, которым служили в XI-XII вв. знаменитый Шимон-варяг и его потомl